Гаухаршад - Ольга Ефимовна Иванова

Дервиши привстали по одному, представляясь, у двоих из них были даже не имена – прозвища, за которыми они и не помнили имени, данного при рождении. Когда церемония окончилась, хозяин стойбища принялся разливать загустевший бульон в деревянные чашки:

– А теперь, прошу вас, разделите со мной пищу, посланную Всевышним.

Странники с благоговением приняли горячие чашки, подули на содержимое их и с жадностью приникали к обжигающей сытной болтушке.

– Боламык получился на славу! – похвалил один из них.

– Божественное кушанье, благодарение Всевышнему, – поддержал другой.

– Скажите, уважаемый, – обратился к хозяину третий дервиш, до сих пор не вступавший в разговор, – отчего вы остались в такую жестокую зиму на старом месте, почему не ушли со своим улусом?

– На то воля Аллаха, – отвечал мужчина, оглаживая подстриженные в кружок бородку и усы. – Мою жену в преклонные года Всевышний благословил плодом, с часу на час Мавлиха должна разродиться. Всю осень она была больна, и мы не могли отправиться со всеми к зимним пастбищам. Благодарение Всевышнему, он одарил меня любящими дочерьми и внимательными зятьями. Они решились остаться с нами, дабы помочь нам пережить эту трудную зиму.

Дервиши согласно покивали головами и приступили к рассказу о трудностях своего пути. В самый разгар их речей в юрту ввалилась молодая женщина. Вся её одежда была занесена снегом, но лицо вошедшей излучало радость. Она поприветствовала присутствующих и ласково улыбнулась мужчине, который с нетерпением поднялся ей навстречу:

– Слава Аллаху, отец, ваша жена родила вам долгожданного сына!

– О Всемогущий, благодарение тебе! – со слезами на глазах воскликнул хозяин юрты. Он обернулся к своим гостям, почтительно сложил руки на груди и попросил:

– Не откажите, останьтесь у нас на пару дней. Вместе отпразднуем радость, посетившую наши жилища.

Дервиши переглянулись. Никому из них не хотелось выходить в холодную степь, к тому же за пологом юрты поднялась метель, смертельно опасная для путников. За всех ответил старший из странствующих монахов:

– Почтенный хозяин, мы, дервиши из дальних земель, будем счастливы порадоваться вместе с вами. Пища нашей души – музыка и вдохновенные стихи. Мы отдохнём у вас, сколько будет угодно Аллаху, а после пойдём своей дорогой.

В тот же вечер в юрте благочестивого суфия разыгралось веселье. Одна из дочерей хозяина, почтенного Махмуда, играла на сазе, напевая низким, берущим за душу голосом. Дервиши нараспев читали касыды. Мужчины не забывали отдавать предпочтение дастархану, на котором лежали лепёшки, нехитрые сладости и сваренные в казане куски баранины. Овцу заранее держали в кошире[45], дожидаясь радостного события. И это событие настало. В юрте тюрка Махмуда, придерживающегося учения суфиев, родился долгожданный сын, названный Мухаммадьяром[46].

Глава 12

Мучения длились нескончаемо долго, и лишь на закате дня схватки, раздирающие тело, отпустили Гаухаршад. Она не в силах была ни плакать, ни благодарить Всевышнего и сразу провалилась в бездну беспамятства. Кендэк-эби проворно поменяла окровавленные простыни и оставила измученную ханбику одну. В дальних покоях загородного поместья её ожидал сам хан.

Абдул-Латыф мерил комнату нетерпеливыми шагами. Заканчивался второй месяц, отпущенный повелителю ширинским эмиром. Через неделю Гаухаршад должна была стать женой улу-карачи Кель-Ахмеда. Но каким мукам и жестоким разочарованиям молодой хан подвергался все эти бесконечно тянувшиеся дни! После казни юзбаши гаремная повитуха сообщила страшившую его весть о том, что Гаухаршад в тягости. Этот дерзкий мангыт, чьи останки давно предали земле, оставил в чреве ханбики частицу себя. И это грозило стать несмываемым позором для всего рода великого Улу-Мухаммада.

Скорбевшая о смерти возлюбленного Гаухаршад была вывезена в загородный дом, который издавна принадлежал ханскому семейству. Здесь, на озере Кабан, где воздвигли первые постройки будущего летнего дворца казанских повелителей, ханская дочь жила все эти дни. Она лелеяла плод любви, росший в её лоне. Смерть любимого унесла прочь остатки всех страхов. Гаухаршад не страшилась бесчестия и позора, жалела только об одном, что не уступила просьбе Турыиша и не вступила в тайный брак с ним. Она и не замечала, с каким хитрым видом подавала старуха любимый ею гранатовый шербет. Шербет слегка горчил, но повитуха объясняла это состоянием девушки. Но вскоре травы, которые старуха, по приказанию повелителя, добавляла в шербет, стали действовать. Гаухаршад всё чаще ощущала слабость, головокружение и чувствовала боль. А сегодня утром ханбика проснулась в постели, полной крови, крича от невыносимых страданий.

Кендэк-эби распахнула створки дверей и с довольной улыбкой склонилась перед повелителем. Она ждала милостей и наград, но Абдул-Латыф встретил её сурово:

– Говори, женщина, недостойный плод покинул чрево моей сестры?

– Да, господин, волею Аллаха и моими стараниями ханбика избавилась от ребёнка. Но, мой хан… – старуха замялась.

– Говори же! – нетерпеливо прикрикнул он.

– Я предупреждала вас. Эти травы очень опасны. Ханбика ослабела от потери крови, теперь всякое может случиться. – Старуха склонила голову, но ухитрялась посматривать на молодого хана.

Смуглое лицо господина запылало огнём. Повелитель резко отвернулся и отошёл к окну.

– Если бы она умерла раньше, – тихо процедил Абдул-Латыф, – мне не пришлось бы унижаться перед эмиром Кель-Ахмедом. Но теперь Гаухаршад придётся выжить, а иначе старик обвинит меня в её смерти.

Он обернулся к грузной старухе, брезгливо оглядел её забрызганное кровью платье:

– Возвращайся к ханбике и примени всё своё искусство. Госпожа должна поправиться, а иначе вместе с ней в могилу я положу и тебя!

Повитуха отшатнулась от злобного оскала ханского лица и испуганно закивала головой. Она и подумать не могла, что молодой господин пожелает оставить в живых строптивую сестру. Не он ли твердил все эти дни: «Лучше бы Всевышний забрал тебя, бесстыдница! Не знал бы я этого позора!»

Старуха, забыв о возрасте и больных ногах, припустила в покои госпожи. Отдышалась уже на пороге комнаты Гаухаршад, со страхом прислушалась к слабому дыханию девушки. Обнаружив, что ханбика ещё жива, повитуха запричитала и бросилась искать немых прислужниц:

– Где вы, презренные дочери матерей своих?! Мне нужны все мои травы, много горячей воды и лёд! Да, поспешите, пока вам не переломали кости!

Булат-Ширина никогда не видели таким угрюмым. Его не радовала пышная брачная церемония, и даже красивый дом – щедрый дар, поднесённый могущественным дедом, не мог отвлечь от невесёлых дум. Сегодня блистательный мурза сочетался браком с дочерью мансурского карачи.

Род Мансуров по могуществу и богатству немногим уступал Ширинам. Но когда эмир Кель-Ахмед предложил Булат-Ширину в жёны деву из рода Мансур, мурза с раздражением воскликнул:

– О Аллах, смилуйся! Девы мансурского рода славятся доб рым нравом. Это значит, моя будущая жена будет послушна,