Гаухаршад - Ольга Ефимовна Иванова

его внимательного взора, ничто, что могло раскрыть позорное падение сестры. Щёлкнув пальцами, повелитель подозвал слугу. Тот склонился перед ним – незаметный, щуплый, с мягкими движениями ночного зверя. Этого татарина, добытого с боем в причерноморских степях, Абдул-Латыф привёз с собой из Акмесджита. С ним он был долгие двенадцать лет. Ему молодой господин поручал самые щекотливые поручения.

– Мы говорили с тобой о шакирде, который принёс мне весть о ханбике, – напомнил ему Абдул-Латыф.

Слуга, не глядя в глаза господина, негромко отвечал:

– Я узнал, мой повелитель. Шакирд проживает в медресе достопочтенного хазрата Касыма.

– Ступай туда на закате. – Абдул-Латыф поднялся из кресла, запахнул расстёгнутый казакин. – Я не хочу больше ничего слышать об этом человеке.

– Внимание и повиновение, мой господин, – отвечал слуга.

Глаза Геворга скользили по строкам мудрого Омара Хайяма:

Мир – это тело мирозданья,

душа которого – Господь,

И люди с ангелами вместе

Даруют чувственностью плоть,

Огонь и прах, вода и воздух –

Из их частиц мир создан сплошь.

Единство в этом, совершенство,

Всё остальное в мире – ложь.

Он перечитывал завораживающие строки ещё и ещё раз, но не мог поймать божественной сути, ухватить то важное, что ускользало от него. Он не выходил из своей кельи много дней. С того момента, когда, притаившись у Ханских ворот, проследил путь «неподкупных», вёзших во дворец связанного отца и ханбику. Юноша убеждал себя, что не желает знать ничего о том, что происходит в эти дни за высокой оградой дворца повелителя. Геворг уверял самого себя, что навсегда вырвал из сердца любовь к жестокой девушке, презревшей его чувства, и привязанность к отцу, которого обрёк на муки.

За низкими дверями послышалось чьё-то бормотание: кто-то пытался проникнуть к нему, а другой, невидимый, удерживал его от этого шага. Но вот дверь скрипнула. Геворг покосился на вошедшего, не меняя позы. В проёме замер дядя – Хыяли-ага. У сотника было заледенелое, почерневшее лицо, он не произнёс ни слова, а Геворг уже знал: дядя принёс весть о смерти отца. Юноша поднялся, вгляделся настороженно в начальника охраны, по лицу Хыяли трудно было понять, ведает ли он, кто указал убежище Турыиша слугам повелителя. Страха в сердце не было и раскаяния тоже. Если б дядя выхватил сейчас саблю, Геворг и не пошевелился бы. Его путь уже предначертан Всевышним, и всё, что совершилось его руками, свершилось по божественному проведению. Если так угодно Аллаху, он примет смерть сейчас и здесь, от руки дяди, которого полюбил всем сердцем. Но Хыяли не выхватил сабли, притянул племянника к себе, похлопал по плечу и произнёс сдавленно:

– Твой отец умер, сынок. Пойдём, мы проведём эту ночь в благочестивых молитвах у тела, а утром предадим его останки земле.

«Не знает, – с равнодушием подумал Геворг. – Значит, не угодно Аллаху, чтобы я умер сейчас». Он вздохнул тяжёло, поднял кушак с пола, подпоясал суконный чапан. Юноша думал о том, что всю ночь проведёт около казнённого отца, которого сам же и обрёк на гибель. «А может, сказать дяде?», – терзающая душу мысль повернулась в голове и тут же утихла.

Они вышли из кельи, их провожали сочувствующие шакирды. Один говорил ему слова соболезнования, другой поглаживал по спине. Юзбаши Хыяли задержался на пороге медресе с почтенным хазратом. Касым-хаджа стоял на холодном ветру в накинутом поверх просторного кулмэка стёганом халате, говорил что-то негромкое юзбаши, поглядывал на Геворга. В его глазах юноша и увидел мгновенный всплеск ужаса, и рот, который распахнулся в беззвучном крике. Хазрат закричал громко, изо всех сил, но Геворг этого вопля уже не услышал. Длинный кинжал, метнувшийся из-за поленницы, пронзил его грудь, и сын Турыиша пал на снег, кропя его красными, быстро расплывающимися пятнами. В поднявшейся суматохе никто и не заметил неприметной тени, оторвавшейся от стены медресе и исчезнувшей без следа в сгустившихся серых сумерках.

Глава 11

У степной реки Ик в снежном безмолвии замерло маленькое стойбище из трёх юрт. Ещё осенью здесь находилось большое кочевье, траву топтали многочисленные табуны, отары овец бестолково толкались, пугаясь проносившихся мимо всадников. От множества войлочных жилищ по степи стлался горьковатый дым. Ныне всё ушло в прошлое.

Дервиши издалека разглядели юрты, темнеющие подобно колпакам, оброненным на белой равнине сказочными богатырями. Увидели людское пристанище, а после услышали и остервенелый лай собак.

– Слава Аллаху, – замёрзшими губами проговорил старший из странников, – здесь мы найдём приют на ночь и пищу, чтобы укрепить наши силы. А после, с позволения Всевышнего, отправимся дальше.

Два его спутника согласно покивали головами. Путь их был далёк и труден, и каждое жильё воспринимали они как награду за их отречение от земных благ.

В юрту, где ярко горел очаг, дервиши ввалились заснеженными комами. Они едва смогли поклониться благообразному мужчине, который поднялся им навстречу:

– Мир дому вашему, почтенный хозяин.

– И вам мир и пристанище, уважаемые путники. Проходите поближе к огню, снимите свои одежды, – доброжелательно отозвался кочевник.

Дервиши воспользовались приглашением и протянули исхудавшие костлявые руки к огню. Когда отогрелись, они чинно расселись у войлочной стены и обратили свои взоры к хозяину. Тот не забыл об обязательном в степи гостеприимстве, поднёс каждому медный таз, полилась вода из кумгана, омыла руки и усталые лица путников. Совершив этот нехитрый обряд, дервиши воздели ладони, вознесли хвалу Аллаху и принялись ожидать трапезы.

Над очагом уже закипал казан, в воде плавились, поблёскивая белыми бочками, кусочки бараньего сала. Хозяин, кряхтя, поднялся с коврика, где он совершал молитву, достал холщовый мешочек. Голодные дервиши вытянули шеи, наблюдая, как мужчина забрасывал в кипящий бульон горсти муки. Испробовав вкус болтушки, хозяин благодушно улыбнулся:

– Скоро отведаем боламык[44], уважаемые гости.

Дервиши с облегчением вздохнули, а старший из них с достоинством отозвался:

– Поистине мы находимся в юрте правоверного мусульманина, благодарение Аллаху за то, что он направляет нас по истинному пути.

Кочевник кивнул головой:

– И то верно, не учил ли нас Пророк, что лучшее проявление ислама в угощении мусульман и приветствии тех из них, кого знаешь и кого не знаешь?

– О-о! – Дервиш огладил оттаявшую бородку. – Я вижу, мы имеем дело с человеком благочестивым и учёным.

– Нельзя в мире познать всего, – смиренно отвечал мужчина, – но в моём роду четыре поколения суфиев, и я стремлюсь слиться с Всемогущим Господином нашим воедино по мере своих скромных сил. Но я не назвал своего имени. По желанию моих уважаемых родителей меня нарекли Махмудом, не пожелаете ли назвать своих