Княгиня Ольга - Елизавета Алексеевна Дворецкая
Не в силах вынести ужаса этого зрелища, Прияна закрыла глаза и пошатнулась. Святослав взял ее обеими руками за плечи. Голова ее напоминала кипящий котел: бурлящая внутри и тяжелая снаружи. Неудержимо тянуло вниз; охваченная плывущим ощущением «выхода из себя», Прияна не заметила, как лоб ее коснулся шелка на его плече. Щеку мягко пощекотали его волосы, она вдохнула теплый запах разгоряченного мужского тела и от этого пришла в себя. Этот запах, тепло, прикосновение его рук так ясно оживили в ней обычные телесные ощущения жизни, что не могли не вернуть из небытия. Она вдруг ощутила, что обрела прочную опору в земной жизни – то, чего ей так не хватало с самого детства.
Прияна выпрямилась, безотчетно провела руками по волосам.
– Да, – выдохнула она, подняв на него глаза. Веки вдруг потяжелели, навалилась огромная усталость, будто тяжелая и жаркая медведина. – Я видела это сейчас. Я пойду ради тебя в Навь. Не знаю когда… еще не скоро. Но этот день настанет.
* * *
Наутро, когда отроки сворачивали шатры и переносили поклажу в лодьи, к Прияне снова подошел Святослав. Он опять был просто в рубахе и ничем по виду не выделялся среди дружины, но Прияна увидела его еще издалека. Он отличался от других чем-то более важным, чем одежда.
– Вот. – Подойдя, он взял ее кисть, поднял и поднес к ней серебряный хазарский перстень с красным камнем.
Попробовал на один палец, на другой, отыскивая подходящий по размеру. Выбора особого не имелось: вчера ему пришлось в темноте обыскать запасы старших оружников, носимые на шейных гривнах, чтобы найти какой-нибудь приличный перстень на тонкий девичий пальчик. Тут тебе не Киев, где какие хочешь купцы и златокузнецы – русские, греческие, хазарские, бохмитские! В походе чем богат, тому и рад.
– Это тебе. – Наконец он надел перстень и поднял глаза к ее лицу, сжав кисть в своей широкой ладони. – Не убегай от меня больше. Обещаешь?
Прияна в смущении едва посмела поднять глаза от своей руки, зажатой в его руке, и взглянуть ему в лицо. Почему-то сейчас, когда они вроде как достигли согласия, она с большим трудом подбирала слова, чем когда сердилась на него.
Но Святослав понял это молчание. Наклонился, поцеловал ее, скрепляя уговор, выпустил и ушел к отрокам на берегу.
А Прияна впервые за эти восемь лет ощутила, что у нее на самом деле есть жених.
* * *
Русь с низовий подошла на рассвете того самого дня, когда Всесвят собрался выступать ей навстречу.
Три дня назад он получил весть: вражье войско у Креславля. И не поверил ушам.
– Этого не может быть! – твердил он, глядя на отрока в серой продранной рубашке, который приплыл на челноке и теперь стоял перед князем, шатаясь от усталости. В долбленке их было трое, и они спешили изо всех сил. – У Креславля! Русь! Но откуда? Сколько?
И в недоумении оглядывался на Богуслава с Велизаром. Сколько говорили об этом, сколько ждали – но не в это же лето!
– У Кре… Креславля, – отрок сглатывал, тяжело дыша. – Завиша мне говорит: плывите, Смолка… упредите князя… Мы и погребли… Три дня…
– Но сколько их?
– Много!
Глядя в усталые, под опухшими веками глаза отрока, Всесвят понимал: точнее ответа он не добьется.
Оставалось переглянуться. Русь прошла всю летиголу за неполный месяц? Как такое возможно?
– Неужели разбили… – недоверчиво начал Богуслав, хорошо знавший, как непросто пройти через земли воинственной летиголы. – Да они же, Корьята с его людьми, такое войско собрали! Я своими глазами видел! Как могли они так быстро…
– Только если… – начал Велизар.
Вспомнились слова смолянина Равдана: предала вас голядь!
– У Креславля… – повторил князь. – Это им дней пять… Делать что будем?
– Людей собирать и идти к Дисне, – решительно ответил Богуслав. – За день дойдем, если в лодьях. А там на порогах встретим.
– И что?
– Что? – в раздражении Богуслав раскинул ладони. – Ладу спляшем! Биться будем, пес его мать!
– С теми, что есть?
– А я тебе других рожу?
– Богуша, не кричи, – поморщился Всесвят.
На него вдруг накатило спокойствие человека, которому совершенно нечего терять.
Около трех сотен того войска, с которым Городислав ходил вниз по Двине, еще находилось возле Полоцка: Всесвят не распускал его, ожидая обещанной помощи от Святослава. Но тот ушел всего дней десять назад и в лучшем случае добрался до Смолянска. Ждать его назад было рано. А та, другая русь, шедшая с низовий, ждать не стала. Сколько горя и волнений пережили полочане за последние полгода: надежды на брак с сестрой смолянского князя, гибель княжича, потеря невесты, угроза от киевской руси, потом от нее же – надежда на спасение… И вот все перечеркнуто двумя короткими словами: русь идет! Теми, что звучали уже много раз в этой части света и для многих племен и родов означали конец свободы, а порой и жизни.
День потратили на сборы. В этот же день к Полоцку прибежал кое-какой народ, живший ниже по реке: слухи подтвердились. Говорили разное: одни – что у руси войска десять тысяч, другие – что дружина совсем невелика, и полтысячи не будет. Всесвят отмахивался, считая, что у людей от страха разум помутился, но Богуслав объяснял: они разное видели. Одни – все войско, другие – передовой отряд.
Но вот подогнали лодьи, набрали припасов. Сумели найти на три дня – и то богато в голодную пору перед жатвой. Что дальше… А дальше, как русь и говорит: или возьмем у врага, или нам будет уже не надо! Принесли бычка в жертву Перуну, поделили по кусочку если не на всех, так хоть старейшинам. Всесвят порой жалел в глубине души, что Святослав киевский так не вовремя нагрянул: невесту отнял и увез, лишив последней надежды продолжить род… Княгиня Горислава, добрая жена, в рассуждении этого надежд уже не подавала. Но держался князь спокойно: из судьбы не выпрыгнуть.
Наутро Всесвят с ближними людьми вышел из городца, намереваясь спуститься к лодьям. И тут снизу истошно заревел рог.
– Бегом! – приказал он, еще не зная, что случилось на берегу, но предчувствуя: опоздали.
Из тумана над Двиной выскакивали лодьи. В каждой сидело человек по двадцать, и на голове у каждого тускло блестел железным боком шлем. Уже поэтому русы казались иными существами, нечеловеческими, исторгнутыми бездной, чтобы убивать. С круглыми щитами на левой руке, с топором или мечом в правой, они
