Зимняя бегония. Том 3 - Шуй Жу Тянь-Эр
Чэн Фэнтай коснулся его лица:
– Ты же не пил, отчего говоришь как пьяный?
Шан Сижуй обернулся к нему, ясный взор его, казалось, проникал в душу Чэн Фэнтая. Игра в театре для него была делом нешуточным, можно сказать, почтеннейшим из ремесел, а поклонников он считал своими поильцами и кормильцами и прислуживал им со всей искренностью, отдаваясь всем сердцем. Но этим вечером он творил странное и говорил странные вещи. Должно быть, пережитое им за последние годы, в особенности суждения заядлых театралов, поселило в сердце Шан Сижуя лютый холод. Он хоть и простодушен, но все же не из железа сделан, ему знакомы и боль, и гнев, известны сомнения и рефлексия, он мог впадать в уныние, как и все люди. Чэн Фэнтай смутно ощутил, что за этим осознанием Шан Сижуя скрывается какое-то предзнаменование, и, испугавшись собственной догадки, нарочно проговорил:
– Будешь так говорить, разобьешь сердца тех, кому ты по-настоящему дорог. – Он замедлил шаг. – Все равно тех, кто любит тебя и превозносит, намного больше.
Лицо Шан Сижуя осветила доверчивая улыбка.
– Второй господин, играть в театре мне очень нравится. Когда стою на сцене, напрочь забываю о тех, кто бил меня и ругал.
Сердце Чэн Фэнтая кольнула жалость:
– Так и пой всегда, еще больше будет тебе радости.
Шан Сижуй запрокинул лицо к небу и выдохнул:
– Второй господин, от съеденного острого у меня все в животе горит, так и подмывает прямо сейчас запеть.
Чэн Фэнтай проговорил:
– Вот и пой.
– А я в самом деле запою.
– Ты пой, а я буду слушателем.
Шан Сижуй покружился на месте, пальцы сложил в жесте орхидеи, и звуки оперы вместе с горячим паром, вырывавшимся из его рта, медленно разлились по воздуху. Что это был за голос! Чэн Фэнтай подумал, что он ниспослан людям с небес как спасение от горя и избавление от бед, услышав его, забываешь и о жизни, и о смерти, уходят все печали. Он волнует сердца живых и утешает души умерших; имя ему – глас небес. Вот почему чем глубже погрязает в страданиях человечество, тем громче звучат звуки оперы – эта снизошедшая с небес милость! Как долго копилась в мире эта сверхъестественная сила, сколько раз крутилось колесо бытия, прежде чем воздух пронзили эти чистые ноты!
Летней ночью сон особенно чуткий, да и выйти на свежий воздух можно без особых хлопот, поэтому, услышав пение Шан Сижуя, немало жителей соседних домов набросили одежду и, шаркая обувью, вышли на улицу посмотреть, что творится. В предрассветной мгле при тусклом свете фонарей они разглядели мужчину в длинном халате с гримом на лице, который исполнял оперную арию, а подле него стоял еще один и слушал с завороженным видом. Никто не испугался, что эти двое могли оказаться злобными духами или же сумасшедшими, так как диковинные звуки оперы всецело захватили их ум. Некоторые из зевак засомневались даже, не спят ли они. Ведь люди во снах и не люди вовсе, а такие же духи, и нет ничего удивительного в случайной встрече с чудовищами или небожителями. А если это не сон, как еще объяснить подобную картину?! Разве может звучать в человеческом мире такой прекрасный голос!
Пение Шан Сижуя привлекло внимание не только людей, но и чертей. Издалека прибежал патруль японских солдат, раздались свистки, народ кинулся кто куда. Чэн Фэнтай потянул Шан Сижуя за руку, и они тоже побежали. Пусть ничего страшного, если задержит патруль, не было, все же связываться с японцами ужасно не хотелось. Когда Шан Сижуй вырвался из мира оперы, уже он тащил Чэн Фэнтая за собой, на одном дыхании они добежали до хутуна Логусян. Остановившись, они обменялись растерянными взглядами, и каждый разглядел в лице другого что-то, скрытое за кожей и плотью, – самую суть человека, то выражение, которое бывает после сильнейшего изумления или великой радости, опустошенность и все возможные чувства одновременно.
На следующий день Чэн Фэнтай условился о встрече с Сакатой в клубе. С тех пор как Чэн Фэнтай чуть ли не силой скормил Сакате свой «Великий шелковый путь», он стал вести себя с японским капитаном дерзко и бесцеремонно, точно преисполненный обиды и негодования кредитор, бросающийся завуалированными обвинениями по поводу и без. Саката и в самом деле задолжал Чэн Фэнтаю, но, как бы там ни было, не в такой манере покоренный должен общаться с завоевателем. Но что Сакате делать? Оставались еще хлопоты, с которыми он не в силах справиться без помощи Чэн Фэнтая.
Выслушав в уединенной комнате требования Сакаты, Чэн Фэнтай расхохотался, ни капельки не смущаясь:
– А я ведь сразу вам сказал, разбойники с той дороги признают лишь своих, я по доброте душевной предоставил вам своих людей, а вы, не поверив мне, настояли на том, чтобы внедрить в отряд японских солдат. Так кого винить в промахе? – Чэн Фэнтай махнул рукой. – К тому же на той дороге властвует одна разбойница, настоящая людоедка, мне с ней не совладать.
Заложив руки за спину, Саката встал у подоконника, затем медленно прошелся.
– Господин Чэн, так вы не собираетесь выручать своих людей?
Чэн Фэнтай усмехнулся:
– Какое там! Теперь они ваши!
Саката мрачно взглянул на него. Прежде он мог воспользоваться любимчиком-актером, чтобы запугать Чэн Фэнтая, но сейчас в его торговом деле оказались задействованы большие японские чины, британцы охотно шли ему навстречу, прибавить стоящего за спиной шурина командующего Цао… Да Саката просто не мог раз за разом заставлять Чэн Фэнтая ходить по лезвию ножа. Загнанный в угол, тот мог взбунтоваться и выставить все так, что это Саката, ища легкий путь, ответственен за захват оружия и боеприпасов разбойниками. Поразмыслив, Саката вынужденно пообещал Чэн Фэнтаю долю от прибыли, а еще сказал, что если тот согласится с глазу на глаз переговорить с Гу Дали, то Саката будет ему должен независимо от исхода переговоров.
Когда разговор зашел о деньгах, Чэн Фэнтай принялся отнекиваться, испугался, что раздраженный Саката замыслил что-то недоброе. Услышь кто со стороны их беседу, подумал бы, что они замышляют преступный сговор, в котором каждому отведена собственная роль. Но их отношения можно описать как схватку собаки и лошади, где каждый боится укуса противника. Чэн Фэнтай сказал:
– Деньги мне предлагать ни к чему, они мне не нужны. В беспокойное время опасно быть состоятельным дельцом. Взять хоть командующего Цао, если бы не его славное имя, мне бы не жилось спокойно,
