Зимняя бегония. Том 3 - Шуй Жу Тянь-Эр
Шан Сижуй разомкнул веки.
– Разве у вас здесь не сычуаньский ресторан? Отчего говорите как коренные бэйпинцы?
Официант наклонился.
– Вам требуется сычуаньский служка? Имеется такой! – И помахал рукой: – Дынеголовый, сюда!
На смену официанту пришел неуклюжий скромный парнишка, Шан Сижуй заказал два блюда да велел положить побольше перца; когда им подали миски, кроваво-красный острый перец чуть ли не через края пересыпался, и Чэн Фэнтай никак не решался приступить к еде. Шан Сижуй, запивая остроту холодным чаем, с радостью набросился на кушанья.
Чэн Фэнтай заметил:
– Тебе голос еще нужен вообще, столько острого есть!
Шан Сижуй поднял указательный палец и шикнул на него, за едой он подслушивал ссору какой-то девицы с молодым человеком, что сидели за соседним столиком. Чэн Фэнтай поставил чашку на стол и заметил с усмешкой:
– Что такое, слух вернулся?
Ссора закончилась тем, что девушка махнула сумочкой и, прикрывая лицо, выбежала из ресторанчика, а мужчина швырнул банкноты на стол и в спешке бросился за ней. К еде, которой был заставлен весь стол, они так и не притронулись, дынеголовый запихал купюры в карман и собрался уже вылить содержимое мисок. Вытянув шею, Шан Сижуй пригляделся, чем тот занимается, и поспешил остановить его:
– Эй! Ты не выливай, жалко ведь! – И приказал дынеголовому: – Неси все сюда, я куплю недоеденное!
Но ведь продавать недоеденное не по правилам! Дынеголовый – молодой да слишком честный, местным диалектом владел не шибко бойко, в одиночку ему не под силу справиться с таким бесстыжим гостем, так что он позвал коренного бэйпинца. Выслушав требование Шан Сижуя, коренной бэйпинец лишь смущенно рассмеялся:
– Ох-ох-ох, да как это возможно? По вашей одежде, господа, сразу видно, что вы из высшего общества! Не пристало вам доедать за другими, только людей смешить!
Шан Сижуй возразил:
– Как это не пристало? Ты что, признал меня, раз решил, будто я из высшего общества?
Коренной бэйпинец Шан Сижуя не узнал, взглянув на одежду и манеру поведения гостей, он решил было, что этот господин содержит актера и привел его с собой поразвлечься. Он проговорил с улыбкой:
– Прошу извинить мои плохие глаза, я принял вас за актера.
Шан Сижуй спросил:
– О труппе «Шуйюнь» слышал?
Коренной бэйпинец будто только и ждал этого вопроса:
– О да! Хоть я и прожил в Сычуани десять лет, но как можно было не слышать про Шан-лаобаня из труппы «Шуйюнь»! «Опьянение Ян-гуйфэй», «Прогулка по саду и прерванный сон» – отрывки из этих пьес чуть ли не до дыр заслушал!
Шан Сижуй взбрыкнул:
– Что еще за Шан-лаобань! С сегодняшнего дня есть только Чжоу-лаобань! Я! Чжоу Сянъюнь из труппы «Шуйюнь»! Слышал мою «Чжаоцзюнь покидает пределы родины»?!
Коренной бэйпинец почесал в затылке:
– Дак это… впервые про такое слышу.
Шан Сижуй хлопнул по столу:
– Не слышал еще, так чтобы к следующему разу послушал, а теперь неси еду с того стола!
Коренной бэйпинец не смог переспорить этого острого на язык актера и, повесив голову, приказал дынеголовому принести блюда. Разве Шан Сижуй шутил? Он принялся за еду, еще и Чэн Фэнтая призывал попробовать. Но как мог Чэн Фэнтай вслед за ним есть с чужого стола? Закурив, он смеялся без остановки, то, как вел себя Шан Сижуй, ничуть не соответствовало гриму, который он так и не смыл.
– Ну почему ты такой дурной? Чем тебя прогневил Сяо Чжоуцзы? Завтра же все узнают, что он в ресторане за другими подъедает!
Шан Сижуй возразил:
– В объедках ничего позорного нет!
Чэн Фэнтай рассмеялся:
– Не будь в этом ничего позорного, назвал бы свое полное имя!
Шан Сижуй ничего на это не ответил, лишь молча продолжил есть. Когда они все доели и пришло время расплачиваться, коренной бэйпинец, глядя на вылизанные дочиста тарелки, вскинул брови:
– Эге! А этот стол не подвел!
Чэн Фэнтай заплатил за еду столько, сколько причиталось по первоначальной цене. Коренной бэйпинец мигом просиял:
– Господин, спасибо вам! – И отвесил поклон Шан Сижую: – Чжоу-лаобань, впредь заходите к нам почаще! Объедков у нас сколько душе угодно!
Шан Сижуй ответил:
– Больше не приду! Слишком уж у тебя, официанта, язык поганый.
Они вышли из ресторана, в ночном тумане тонули все звуки. Шан Сижуй съел слишком много острого, губы его вновь стали алыми, точно их подкрасили кармином. Он пребывал в необычайно возбужденном состоянии. Сбросив с себя накидку, он вручил ее Чэн Фэнтаю, а сам принялся размахивать руками и ногами, чтобы охладить внутренний жар. Шагая так по улице, он вдруг сказал:
– Второй господин, я только сегодня понял, каким же дураком был раньше!
Чэн Фэнтай рассмеялся:
– Да и сейчас ты не шибко-то поумнел!
Шан Сижуй не стал с ним пререкаться:
– Чтобы привнести подлинности в пьесу, а еще вызвать зависть у других, я столько лет таскал на голове золото с серебром и драгоценные камни. И тяжело было, и воров приманивало. Ну разве не глупость! На сцене ведь все фальшивка, так к чему моим украшения быть настоящими?
Чэн Фэнтай с ним согласился:
– Ужасно глупо.
А Шан Сижуй продолжал:
– Денег у меня с лихвой, имя мое тоже у всех на устах, а я все ломаю голову, что бы такое показать. А публика больше любит незамысловатые, пошлые пьесы. Те же, что достойны войти в список лучших, мои самые удачные работы они не слишком-то жалуют.
Под публикой Шан Сижуй имел в виду своих страстных поклонников, слишком уж много времени он провел в кругу Ду Ци и подобных ему образованных мужей, чувство прекрасного у него было развито лучше, чем у большинства зрителей, но раз публика охотно скупает билеты, значит, одно лишь чувство прекрасного не прокормит. Тысячи лет хлеб «грушевого сада» носил отпечаток вульгарности. Все четко это понимали, и от Шан Сижуя редко когда можно было услышать жалобы на сложившийся порядок вещей, а оказывается, в нем всегда было что-то от человека ученого. Он продолжил говорить:
– Они тратят на меня немыслимые деньги, поднимают шумиху, кончают с собой, всячески меня расхваливают. Но они же первые верят сплетням и всему дурному, что обо мне говорят, сами распространяют небылицы и наговаривают на меня. Стоит мне в чем-то провиниться, и они уже бьют меня, бранятся и клевещут. Они обожают Ян-гуйфэй и Ду-линян в исполнении Шан-лаобаня, но самого Шан Сижуя, живого человека, готовы растерзать.
