Зимняя бегония. Том 3 - Шуй Жу Тянь-Эр
И правда, едва заехав в город, они сразу же направились в аптеку «Тунжэньтан», а утром следующего дня, когда часы только пробили восемь, Чэн Фэнтай уже был на месте. Закатав рукава по локоть, он начал показывать Сяо Лай, как именно готовить лекарство, что класть в первую очередь, а что добавить позже, время он отмерял по карманным часам с точностью до секунды, а закончив с приготовлением, протянул их Сяо Лай:
– Возьми себе. Лекарство должно настояться полчаса, потом добавь за пять минут до конца вот это, время надо соблюдать точно.
Сяо Лай не соглашалась брать такую дорогую вещь, но после того, как Чэн Фэнтай повторил, что это не для нее, а чтобы готовить лекарство Шан Сижую, ей пришлось взять часы. Прислонившись к столбу в галерее, Шан Сижуй с любопытством наблюдал за движениями Чэн Фэнтая, как будто тот химический эксперимент проводил. Вскинув подбородок, он проговорил:
– Да ты тот еще знаток!
Наклонив горшок, чтобы слить лекарство, Чэн Фэнтай сказал со смехом:
– Когда второй госпоже надо было принимать лекарство, я и ее служанку научил варить. Такая, видимо, у меня судьба – заботиться о других!
Шан Сижуй даже не улыбнулся, его черные зрачки неотрывно следили за Чэн Фэнтаем, пока он не заговорил наконец:
– Вот когда я совсем оглохну, лишусь средств к существованию, когда потеряю смысл в этой жизни, вот тогда, наверное, смогу поехать с тобой.
Рука Чэн Фэнтая замерла, лекарство потекло по горшку, запачкав его ботинки, но он даже головы не поднял.
– А-а, так, значит, ты пойдешь со мной, только когда оглохнешь окончательно? А я уже не соглашусь тогда, тебе назло!
От миски с лекарством исходил бьющий в ноздри горький аромат. Чэн Фэнтай поставил ее на каменный стол остывать, затем опустил рукава, надел летнюю шляпу с темными очками и в тот же миг из слуги, хлопочущего над отваром, превратился в щеголеватого господина, кончиком пальца он поднял подбородок Шан Сижуя.
– Как следует лечи свои уши! Второй господин хочет еще послушать твою оперу!
Шан Сижуй сказал:
– Боюсь, до твоего отъезда новую пьесу сыграть не успеем.
Чэн Фэнтай молча застегнул пуговицы на рукавах, а Шан Сижуй добавил:
– Приходи послезавтра вечером, я спою одну постановку только для тебя.
Чэн Фэнтай кивнул:
– Хорошо, приду.
Глава 28
Раз семья Чэн собралась покидать Бэйпин, дел у них оказалось невпроворот: домашнюю утварь пришлось раздать по мелочи, а еще нужно было решить, с кем из слуг предстояло расстаться, а кто поедет с ними. После побега Чача-эр вторая госпожа слегла от горя, и лишь недавно ей стало лучше. Ближе к ночи, когда солнце уже село и в саду потянуло прохладой, Чэн Фэнтай велел зажечь фонари и, поддерживая вторую госпожу под руку, взял детей прогуляться по саду, чтобы подышать свежим воздухом. С каждым брошенным на этот пейзаж взглядом приближалась разлука, еще неизвестно было, какое будущее ждет командующего Цао. Но одно известно наверняка: выйдя из-под его покровительства, Чэн Фэнтай мог рассчитывать лишь на жизнь в Англии или Америке, и даже если он вернется с семьей на родину, то не сумеет обосноваться в Бэйпине. Вся семья расселась при свете фонарей и наслаждалась фруктами и газированной водой с мороженым, слушала граммофон с популярными нынче песенками, но от атмосферы уныния некуда было спрятаться. Мужа и жену тяготили одни и те же мысли, к тому же после побега Чача-эр появилось негласное табу: Чэн Фэнтай не разрешал заговаривать об этой младшей сестре. Хотя дети были не очень-то с ней близки, но исчезновение из дома человека вкупе с запретом упоминать его имя давило на детскую психику, и они сидели мрачные, почти не разговаривая.
Завидев домочадцев в подавленном настроении, Чэн Фэнтай решил как-то их развеселить, в один глоток допил газировку и протянул руку Мэйинь, приглашая ее станцевать фокстрот.
У брата с сестрой была значительная разница в росте, и Чэн Фэнтай то и дело подхватывал Мэйинь и кружил ее в воздухе, а она визжала от радости. Все смеялись, и только четвертая наложница по-прежнему не находила себе места, веки ее припухли, как будто она плакала тайком, и в свете фонарей ее взор, полный затаенной обиды, неотрывно следовал за дочерью. Когда все уже навеселились и стали расходиться, Чэн Фэнтай нарочно задержался, не торопясь возвращаться в дом, а остался в саду якобы покурить. Музыка сливалась со стрекотом насекомых, то приближаясь, то отходя волной, отчего тишина ощущалась особенно пронзительно.
Четвертая наложница, сжимая в руках носовой платок, подошла к нему со спины и робко позвала:
– Второй господин.
Когда четвертая наложница только вошла в их дом, Чэн Фэнтай был совсем мальчишкой и не знал, как обращаться с отцовскими наложницами, ну а женившись, дабы избежать ненужных подозрений, он и вовсе с ней не заговаривал. Хоть они и прожили больше десяти лет как родные люди, за целый год могли обменяться от силы семью или восемью фразами. Чтобы заговорить с Чэн Фэнтаем, от четвертой наложницы требовалась особая храбрость, тем более что сегодня речь шла о деле исключительной важности.
Четвертая наложница не успела еще ничего сказать, а по щекам ее уже покатились слезы. Чэн Фэнтай бросил окурок на землю и настороженно огляделся, испугавшись, как бы их не увидели служанки да мамки второй госпожи и не донесли ей. Им вполне под силу устроить скандал на пустом месте: поздно ночью четвертая наложница льет слезы напротив него, что люди могут подумать? Четвертая наложница продолжала молча плакать, как будто она не советоваться с Чэн Фэнтаем пришла, а явилась с повинной после убийства. Чэн Фэнтай подождал еще, но она так и не заговорила. Он взглянул на часы – уже подошло назначенное Шан Сижуем время. Не вытерпев, Чэн Фэнтай заговорил на шанхайском диалекте:
– Папа скончался много лет назад, матушка же в одиночку вырастила Мэйинь, этого достаточно, чтобы не посрамить памяти покойного!
Четвертая госпожа подняла глаза, полные слез, до крайности изумленная.
– Если матушка желает пойти другой дорогой, не хочет возвращаться с нами в Шанхай, я дам матушке пятьдесят тысяч юаней, чтобы вы могли устроить свою жизнь. Но при одном условии – Мэйинь поедет со мной. Она уже взрослая девушка, в новом доме ей будет непривычно, да и неловко. – Взгляд Чэн Фэнтая полнился тоской и лаской. – Все те годы лишений меня держали они двое,
