Гаухаршад - Ольга Ефимовна Иванова

– Письмо повезёте сами?

– Да, высокочтимая госпожа ханбика, – отвечал Сиди-оглан. – Так решили эмиры.

– Тогда поспешайте. – Гаухаршад отвернулась, словно не замечая красноречивого взгляда мужчины и его тайного вздоха.

Не один оглан желал назвать свободную от уз брака ханскую дочь своей женой. Но распространённая когда-то старшим братом, Мухаммад-Эмином, весть о вечном вдовстве Гаухаршад, о её непреходящей печали по казнённому мужу сковывала молчанием уста воздыхателей. Оглан поклонился ещё раз и направился к дверям, а ханбика оглянулась через плечо. Крепкий, сильный мужчина, с которым она к тому же повязана опасными узами тайного заговора, возбуждал и влёк к себе Гаухаршад. Но брака она не желала. Не хотела терпеть узды на своей шее. Будучи помоложе, предавалась светлейшая ханбика утехам тела с невольниками, укрытыми от чужих взоров в её имении. Им, этим мужчинам, меняющим друг друга на её ложе, как невольницы в гареме знатного мужчины, она была госпожа и властительница. Хотела – могла наградить, а могла и наказать, предать наказанию плетьми, пыткам, а то и смерти. Любви в её сердце не находилось места, чувства делали её слабой и безрассудной, а она подчинялась лишь своей железной воле и изворотливому уму.

Убедившись, что Сиди-оглан покинул приёмную, Гаухаршад вздохнула и опустилась на тахту. Лоб её сморщился в беспокойной думе, а нога нетерпеливо постукивала по пёстрому ковру. В последние месяцы в заговор удалось вовлечь многих могущественных людей ханства. Даже гордый улу-карачи Булат-Ширин поддался на уговоры оглана. Ширинского главу, как и бея Юсупа, вначале от заговора удерживала клятва, данная великому князю Московскому. Но зревшее в народе недовольство новым засильем московитов сломило нестойкое сопротивление улу-карачи и бея, который в ханстве ведал земскими делами. Гаухаршад усмехнулась: знал бы эмир Булат-Ширин, кто на самом деле управляет заговором! Смог бы он тогда сломить свою гордость и перешагнуть через извечное соперничество с ханбикой?

Она потянулась, чувствуя, как от напряжения затекла спина, мельком взглянула на себя в зеркало. Большое зеркало, произведение венецианских мастеров, лишний раз показывало ей то, чего женщина не желала признавать: молодость ушла. Растворился в небытие тонкий стан, и косы потеряли густоту и былую глубину цвета. Она никогда не отличалась красотой, а на закате женских лет и вовсе стала непривлекательной. И всё же мужчин ещё влекло к ней: одних – знатность рода, других – зависимость от неё, третьих – неслыханное богатство, которым она владела. Немалая доля досталась от мужа – покойного улу-карачи Кель-Ахмеда, а дворец в столице, некогда принадлежавшей отцу, отписал ей умирающий Мухаммад-Эмин. Она усмехнулась своему отражению. Пожелай она, и самый знатный из вельмож Казанского ханства, один из красивейших мужчин – эмир Булат-Ширин станет её мужем. К чему же тогда красота? Кому нужен этот ничтожный довесок к высокому роду, власти, могуществу и уму, которыми она владела? Отвернувшись от зеркала, она подумала, что главное, чего добивалась все эти месяцы, свершилось: улу-карачи был на стороне её заговора. А подобный заговор не мог быть обречён на провал. В нужный момент гвардия Ширинов, поддержанная воинами других беев и карачи, перебьёт отряды хана Шах-Али, и крымцы смогут беспрепятственно войти в город. А тогда Гаухаршад посмотрит, выйти ли ей из тени!

Глава 9

В Бахчисарае хан Мухаммад-Гирей задумчивыми шагами мерил роскошную приёмную. Дворец крымского повелителя был полон изысканной мебели, дорогих ковров, великолепных ваз и других творений искусных мастеров. Его гарем славился прекрасными женщинами, а жёны происходили из самых могущественных и влиятельных родов. За спиной хана стояли шестеро сыновей, близких ему по духу и поддерживающие отца во всём. Он сумел за эти годы укрепить свою власть и вёл самостоятельную политику, проявляя при этом уважение к правителю Османской Порты султану Селиму. Ныне султан упокоился с миром, и тёплым осенним днём на трон Истанбула взошёл двадцатишестилетний Сулейман. Новый султан – ровесник его сына Газы, а матерью Сулеймана была непревзойдённая Айша Хафса – сестра хана Мухаммада. И всё же опасения оставались. Когда находящегося в неволе молодого льва лишают клетки и выпускают на свободу, он становится непредсказуем, как и Сулейман, дольше года лишённый права высказывать своё мнение. Мухаммад-Гирей побывал на церемонии восхождения султана Сулеймана на трон, уверил османского повелителя в прежних, добрых отношениях с Истанбулом. Но не повёл себя, как вассал, пресмыкающийся пред могущественным сюзереном. Сулейман виду не показал, но поведение стареющего дядюшки могло ему не понравиться.

А хан Мухаммад не желал преклонять голову, как не подчинялся последние годы его отец Менгли-Гирей. Когда-то обстоятельства и долгая борьба за крымский улус заставили хана Менгли признать себя вассалом османского правителя. Но его дипломатический талант, а может, и счастливая звезда позволяли сохранять лицо и не опускаться до унижений слуги перед господином. Мечты же Мухаммада возносили его ещё выше: видел себя нынешний крымский хан собирателем и владетелем всех улусов, некогда принадлежавших Золотой Орде. Он желал возвыситься над всеми, господствовать на обширных землях «Тахэт иле»[111]. И многое для достижения великой той цели Мухаммад-Гирей уже сделал.

В год его воцарения в Бахчисарае бежали в степи за Перекопом ногайцы, которых разбили и погнали с привычных кочевий казахи. Бей Ногайской Орды Алчагир вместе с сыном Урак-мурзой смиренно просили убежища у могущественного крымского хана. Мухаммад-Гирей ногайцев принял, а в ответ потребовал признать его верховенство над вольными степняками. Ногайцы дали в том клятву. Хан обещаниями кочевников удовлетворился и занялся другим улусом – обратил свой лик к Казани…

Капиджи[112] Анвар терпеливо ожидал у дверей, стоило Мухаммаду бросить на слугу взгляд, как он, поклонившись, доложил:

– Послы ожидают, повелитель, прикажете нести одежды?

Наряд для приёма послов, приготовленный, уже лежал на тахте: кафтан из золотой парчи с воротом из искрящегося соболя и высокий головной убор, обитый красным шёлком и украшенный дорогими каменьями. Пока прислужники помогали ему облачиться, Мухаммад-Гирей мысленно готовился к очередному триумфу. Гонцы с берегов Итиля принесли долгожданную весть: ханство, власть над которым оспаривали Москва и Бахчисарай, ныне желало видеть своим повелителем представителя рода Гиреев. Хан Мухаммад решал недолго, в своё время ещё отец готовил на это место солтана Сагиба, ему и брать власть над Казанью в крепкие руки.

Сегодня на приём казанского посольства он ожидал своего младшего брата, но к нему в комнату с почтительно прижатыми к груди руками вошёл калга-солтан Бахадур. Старший сын был неказист с