История государства Российского - Николай Михайлович Карамзин
Том 3
Глава I
Великий князь Андрей. Годы 1169–1174
〈…〉
Россия северная в то же время была феатром важного происшествия. Могущественный Андрей, покорив древнюю южную столицу государства1, думал смирить новгородцев и тревожил их чиновников, которые ездили собирать подати за Онегою. Первые неприятельские действия еще более возгордили сих надменных друзей вольности: они с малым числом разбили на Белеозере сильный отряд суздальский и взяли дань с Андреевской области. Тогда великий князь решился одним ударом сразить их гордыню. Князья смоленский, рязанский, муромский, полоцкий вторично соединили свои дружины с его многочисленными полками. Душа Андреева, охлажденная летами, уже не пылала воинским славолюбием: он не хотел сам предводительствовать ратию и в надежде на счастие или мужество сына своего, Мстислава, снова вверил ему начальство2. Вся Россия с любопытством ожидала следствий предприятия грозного, справедливого, по мнению современников беспристрастных. «Правда, – говорили они, – что Ярослав Великий, желая изъявить новгородцам вечную благодарность за их усердие, даровал им свободу избирать себе князей из его достойнейших потомков; но сей князь бессмертный предвидел ли все злоупотребления свободы? Предвидел ли, что народ, упоенный самовластием, будет ругаться над священным саном государей, внуков и правнуков своего незабвенного благотворителя; будет давать клятву с намерением преступить оную; будет заключать князей в темницу, изгонять их с бесчестием? Злоупотребление уничтожает право, и великий князь Андрей был избран небом для наказания вероломных». Читая в летописях такие рассуждения, можем заключить, что современники желали успеха Андрею3: одни по уважению и любви к достоинству князей российских, уничижаемых тогда новгородцами; другие, может быть, от зависти к избытку и благосостоянию сего народа торгового. Падение Киева предвещало гибель и новогородской независимости: шло то же войско; тот же Мстислав вел оное. Но киевляне, приученные менять государей и жертвовать победителю побежденным, сражались только за честь князя; а новгородцы – за права собственные, за уставы отцов, которые бывают не всегда мудры, но всегда священны для народа.
Вместо того чтобы грозить казнию одним главным виновникам последнего мятежа (ибо целый народ никогда сам собою не действует) или врагам изгнанного Святослава, за коего великий князь вступался4, Мстислав Андреевич в области Новогородской жег села, убивал земледельцев, брал жен и детей в рабство. Слух о таких злодействах, вопль, отчаяние невинных жертв воспламенили кровь новгородцев. Юный князь их, Роман Мстиславич5, и посадник Якун взяли все нужные меры для защиты: укрепили город тыном; вооружили множество людей. Неприятели, на трехстах верстах оставив за собою один пепел и трупы, обступили Новгород, требуя, чтобы мятежники сдалися. Несколько раз с обеих сторон съезжались чиновники для переговоров и не могли согласиться; в четвертый день [25 февраля 1170 г.] началася битва, кровопролитная, ужасная. Новгородцы напоминали друг другу о судьбе Киева, опустошенного союзным войском; о церквах разграбленных, о святынях и древностях похищенных; клялися умереть за вольность, за храм Софии, и бились с остервенением. Архиепископ Иоанн6, провождаемый всем клиросом, вынес икону Богоматери и поставил на внешнем деревянном укреплении, или остроге. Игумены, иереи пели святые песни; народ молился со слезами, громогласно восклицая: Господи помилуй! Стрелы сыпались градом; рассказывают, что одна из них, пущенная воином суздальским, ударилась в икону; что сия икона в то же мгновение обратилась лицом к городу; что слезы капали с образа на фелон архиепископа и что гнев небесный навел внезапный ужас на полки осаждающих. Новгородцы одержали блестящую, совершенную победу и, приписав оную чудесному заступлению Марии, уставили ежегодно торжествовать ей 27 ноября праздник благодарности7. Чувство живой веры, возбужденное общим умилением, святыми церковными обрядами и ревностным содействием духовенства, могло весьма естественным образом произвести сие чудо, то есть вселить в сердца мужество, которое, изумляя врага, одолевает его силу. Новгородцы видели в Андреевых воинах не только своих злодеев, но и святотатцев богопротивных: мысль, что за нас небо, делает храброго еще храбрее. Победители, умертвив множество неприятелей, взяли столько пленных, что за гривну отдавали десять суздальцев (как сказано в Новогородской летописи), более в знак презрения, нежели от нужды в деньгах. Бегущий Мстислав был наказан за свою лютость; воины его на возвратном пути не находили хлеба в местах, опустошенных ими, умирали с голода, от болезней, и древний летописец говорит с ужасом, что они тогда, в Великий пост, ели мясо коней своих.
Великий князь Андрей Юрьевич Боголюбский
Казалось, что новгородцы, столь озлобленные Боголюбским, долженствовали навеки остаться его врагами; но, к удивлению современников, чрез несколько месяцев изгнав князя своего, Романа, они вошли в дружелюбное сношение с Андреем, ибо терпели недостаток в хлебе и других вещах необходимых, получаемых ими из соседственных областей российских. Четверть ржи стоила тогда в Новегороде около рубля сорока трех копеек нынешними серебряными деньгами. Довольные славою одержанной победы, не желая новых бедствий войны и щадя народ, чиновники, архиепископ, люди нарочитые предложили мир Боголюбскому, по тогдашнему выражению, на всей воле своей, то есть не уступая прав новогородских: великий князь принял оный с тем условием, чтобы вместо умершего Святослава княжил в Новегороде брат его, Рюрик Ростиславич8, который господствовал в Овруче9, не хотел перемены и, единственно в угодность Андрею выехав оттуда, приказал сей удел Волынский брату Давиду10. 〈…〉
Великий князь, женатый – по известию новейших летописцев – на дочери убиенного боярина Кучка, осыпал милостями ее братьев. Один из них приличился в каком-то злодействе и заслужил казнь. Другой, именем Иоаким, возненавидел государя и благотворителя за сие похвальное действие правосудия; внушал друзьям своим, что им будет со временем такая же участь; что надобно умереть или умертвить князя, ожесточенного старостию; что безопасность есть закон каждого, а мщение – должность. Двадцать
