Печатница. Генеральский масштаб - Алена Шашкова

Дуня похлопала глазами и кивнула. Наверное, подумала, что барышня совсем с ума сошла от переживаний — должна же помнить, что доктор велел. Это был первый и единственный раз, когда он приходил. Утром после удара.

Варя действительно пыталась понять, что он ей велел делать. И собиралась точно следовать его указаниям, тоже подталкивая отца к грани. На повторный визит доктора дядюшка деньги зажал. Сейчас я думала, что, может, и к счастью.

— Пиявок убрать и выбросить. Давать прохладную кипяченую воду по одной чайной ложке каждые полчаса, — я посмотрела на отца, не сводящего с меня взгляда, и не могла понять, что я вижу в нем, что за мысли бродят в голове этого несчастного. — Голову и плечи приподнять выше, подложи еще подушек. Как поможешь мне переодеться — оботри отца, да проверь, чтобы пролежней не было. Поняла?

Дуня смотрела на меня так, будто увидела чудо-юдо морское. Варенька была мягкой, наивной. Но сейчас я не могла строить из себя деву в беде.

И если у меня был хоть какой-то шанс спасти отца, я готова была за него бороться.

— Я обязательно приду попозже, — я повернулась к папеньке. — Как раз расскажу, как дела в типографии. Вы же знаете, что у нас есть хороший заказ?

Его мычание и медленное моргание я расценила как согласие и отправилась к себе. Пора уже было снять с себя эту ярмарочную грязь.

Дуня вошла за ширму рядом с печкой следом за мной и поставила кувшин на умывальник. Я повернулась спиной, позволяя помочь мне.

Я подумала, что буду долго привыкать к местной моде. Миллион крючков, завязок, юбок и совершенно неудобные панталоны. А чулки на завязках⁈ Ох! Единственное, что мне удивительным образом пришлось по душе — корсет.

Он ощущался странным, но очень нужным внешним скелетом, который помогал не сгибаться, давал опору сейчас, когда я все еще не понимала, кем ощущаю себя — Мариной или Варварой. Кто бы мог подумать?

Когда Дуня освободила меня от всех промокших юбок, я подошла к умывальнику. Над ним висело мутноватое зеркало в бронзовой оправе.

Варя была рыжей, или, как отец говорил, солнечной девушкой с синими глазами и россыпью веснушек на лице. Брови вразлет, острый подбородок и чересчур бледная кожа. Симпатичная, но не красотка. Запоминающаяся, но не сногсшибательная.

Простая девочка, которой было суждено прожить всего девятнадцать лет.

Я плеснула себе в лицо холодной водой, что уже стояла здесь, а потом смешала ее в тазу с той, что принесла Дуня. Я с особым усердием терла себя жестким полотенцем, словно пытаясь доказать, что я — это я. И тело это точно мое, потому что его чувствую я.

Это моя новая реальность. В которой было нельзя тратить время впустую.

Быстро натянув простое, сухое рабочее платье — тут я настоятельно отказалась от помощи кормилицы — я безжалостно заплела тугую косу. Варенька была одарена такими густыми волосами, что у меня даже пальцы устали.

— Распорядиться накрывать обед? — спросила Дуня, когда я закончила.

Желудок предательски заурчал, напоминая, что Варенька привыкла к распорядку дня. Но в гробу я видела этот уклад, когда на кону стояло выживание.

— Нет, — я покачала головой. — Займись папенькой.

Я собиралась в типографию. И была уверена, что там может ожидать меня неприятный сюрприз.

Считай, накаркала.

Глава 3

Выравнивание и интервалы

Я спустилась по узкой деревянной лестнице для прислуги в передний двор. Здесь тоже все было вымощено булыжником, поэтому было не так грязно. Пустая конюшня и гараж для экипажей стали молчаливыми свидетелями того, как пришлось вложиться хозяину, чтобы расширить типографию.

Но если он решился на такие траты и риск, значит, у него были какие-то расчеты? В какой момент все пошло наперекосяк? Я непременно узнаю.

Типография располагалась в длинной одноэтажной пристройке справа от ворот. Она тянулась вдоль Немецкой улицы и выходила на нее большими окнами с дешевым стеклом. Тишина, которая напрягла меня, когда я зашла во двор, была лишь симптомом. Но очень нехорошим.

К моему глубочайшему сожалению, опасения подтверждались — типография стояла. И, как выяснилось, вовсе не из-за отсутствия заказа. Из-за сюрприза от Карла.

— Где все? — спросила я, зайдя внутрь.

Оба мужика, одетые в ватные куртки, шерстяные штаны и валенки, вскочили с лавки в углу, быстро отложив, даже почти отбросив, луковицы, которые жевали. Я кинула взгляд на стол. Самовар, похоже, горячий, глиняные чашки и… миски с луком. Водки нет. Значит, не пили, уже хорошо.

— Так это, барышня… — тот, что постарше, седой и с окладистой бородой, стянул шапку и смял ее. — Дядька ж ваш, он это… Пришел и сказал, что батюшка при смерти, а типография закрывается. Все и разошлись…

А вот это плохо. У Фридриха в типографии в лучшие времена работали человек десять — пятнадцать.

— А вы, значит, остались, — переспросила я, осматриваясь.

— Так мы… — он мялся, не зная, что ответить.

— Мы здесь еще при старом хозяине работали, — мрачно сказал второй. Моложе, суровее, крепче. Хороший работник. — Пока в гробу барина не увидим, никуда не уйдем.

Я выдохнула с облегчением: когда есть такие люди, можно хоть в огонь, хоть в воду. Пальцы сжались на платье — как же я была рада и за Фридриха, и за себя. Выберемся.

— Папенька жив, и хоронить его рано. Как и наше дело, — твердо чеканя каждое слово, произнесла я. Мой голос эхом отразился от кирпичных стен пристройки. — Работать будем. Как вас зовут?

Мужички немного растерялись — барышня знакомиться изволит! — но представились. Старше — наборщик Матвей, крепкий — печатник Степан. А еще где-то бегал малец, Петька. Ноги, дополнительные руки и быстрая помощь.

Как говорится, нас мало, но мы в тельняшках — распределим работу, и будет нам счастье. Я же тоже не белоручка.

В типографии было чисто, если не считать незначительного мусора кое-где в виде стружек или обрезков бумаги. В воздухе висел запах типографской краски, бумаги и олифы. Стеллажи не пустуют, наклонных досок с наборами литер штук десять, даже ручных станков два. Правда, один немного перекошен.

Значит, дела шли хорошо, заказы были. И перспективы были.

В самом центре цеха возвышалась накрытая плотной серой парусиной махина. А вот и жемчужина типографии и гордость отца. Чуть не