Инженер из будущего. Книга вторая. - Максим Черный
На четвёртый день, когда уже начало казаться, что поезд никогда не остановится, состав дёрнулся и замер посреди леса. Ни станции, ни платформы, ни даже полустанка, а просто тупик, заваленный снегом, от которого веяло бесконечностью и смертью. Конвой заорал: «Выходи! Построение! Быстро!» Люди посыпались из вагонов, падали в сугробы, поднимались, цеплялись друг за друга, как слепые котята. Мороз стоял под сорок, ветер дул с севера, пробивал телогрейки насквозь, и казалось, что сам воздух превращается в ледяные иглы.
— Строиться по пять! — скомандовал старший конвоя, лейтенант с обмороженным носом и маленькими злыми глазами. — Шагом марш!
Колонна двинулась в лес. Максим шёл третьим в шеренге, стараясь не отставать. Под ногами хрустел наст, в лицо летел колючий снег, дыхание вырывалось клубами пара и тут же замерзало на воротнике. Через час пути, когда ноги начали неметь, а спина ныть от напряжения, показались очертания лагеря. Колючая проволока в три ряда, натянутая на высоких столбах. Вышки с пулемётами, где торчали фигуры часовых в тулупах и будёновках. Бараки, сколоченные из горбыля, тёмные, низкие, с маленькими окошками, похожие на гробы. Между ними кучи мусора, грязный снег, редкие оборванные люди.
БАМлаг. Байкало-Амурский исправительно-трудовой лагерь. Место, откуда не возвращались. Или возвращались, но уже не людьми.
Распределение было быстрым, как удар прикладом по голове. Документы, справки, номер на грудь вместо имени, вместо судьбы, вместо жизни. Максим стал «Е-317». Этот номер будут выкрикивать на поверках, этот номер выдавят на жетоне, этот номер единственное, что останется от него, если он умрёт здесь. Барак двенадцатый, нары второго яруса, место у самой печки — «привилегия» для новичков, чтобы не подохли в первую же ночь и завтра вышли на работу, чтобы подохнуть там.
Печка была чугунная, ржавая, с вываливающимися кирпичами, но давала тепло, то, за что в лагере убивали. Убивали за место поближе, за лишнюю щепку, за право протянуть замёрзшие руки к огню. Запах кипятка и прелых портянок смешивался с кислой вонью немытого тела, таким еще душком, дешёвой вонючей махорки и карболки (антисептик), которой Доктор обрабатывал гнойные раны заключенным.
Барак гудел. Гудел негромко, надрывно — стонами, кашлем, редким шёпотом. Люди лежали на нарах, скрючившись, поджав колени к животу, чтобы согреться. Кто-то уже спал, тем, тяжёлым, беспробудным сном, от которого не хочется просыпаться. Кто-то смотрел в потолок, и глаза их ничего не выражали. Кто-то молился, шепотом, чтобы не услышал конвой.
— Ложись, бросил бригадир, пожилой уголовник с татуировкой «Не забуду мать родную» на груди и с ножом на поясе. Завтра в пять подъём. Лесоповал. Норма два куба на брата. Не выполнишь баланды не будет. И не проси.
Максим кивнул. Говорить не хотелось, да и не с кем было. Он залез на нары, подтянул колени к животу, закрыл глаза. Сон не шёл. Голова гудела от усталости, но мысли лезли, как черви из сырой земли. Вспоминалась Наталья, её живот, её улыбка, когда она сказала: «Я беременна». Ванятка, рисующий танки на обрывках бумаги, его серьёзное лицо, когда он спрашивал: «А когда я вырасту, тоже буду танки строить?».
Он знал, что не должен думать, иначе сойдёт с ума. Но мысли были сильнее. Как она узнает? Поверит ли, что он враг, что он предатель? Пришлют ли ей «похоронку» или просто скажут: «Ваш муж осуждён за саботаж и диверсию»? И что тогда будет с детьми? С Ваняткой, который уже считает его отцом, и с тем, кто ещё не родился, кто никогда не увидит его лица?
Вдруг кто-то тронул его за плечо. Максим вздрогнул, открыл глаза. Рядом стоял низкий, сутулый человек в очках с треснувшей дужкой, с запавшими глазами и жидкой бородкой клинышком. От него пахло карболкой и йодом.
— Ты Егоров? шепнул он. Тот самый, что танки строил? В Красноярске? Т-34? Я был у начальства и подслушал разговор.
Максим напрягся. Сердце забилось чаще.
— Кто спрашивает?
— Зови меня Доктор, человек присел на корточки, оглянулся на соседей, понизил голос. — Я слышал о тебе. В Москве работал хирургом, в Кремлёвской больнице, пока не посадили за родственника-троцкиста. Сейчас здесь, как видишь. Ты нужен нам живым.
— Зачем?
— Потому что через месяц начнётся мора. Доктор обвёл рукой барак, и в этом жесте было столько горечи, что Максим поверил ему сразу. Здесь умирают не от пули, а от тупого инструмента, от того, что никто не умеет думать. А ты инженер. Ты умеешь. Если ты сможешь улучшить тачку, пилу, лом, выживут десятки. А ты вместе с ними.
Максим молчал. Слова Доктора звучали как приговор и надежда одновременно. Приговор потому, что выбора не было. Надежда потому, что кто-то, кроме него, видел в нём не просто зэка с номером на груди, а человека с мозгом.
— А если откажусь? — спросил он, хотя ответ уже знал.
— Убьют, просто сказал Доктор. Не конвой, свои. За паёк, за место у печки, за лишний кусок хлеба. Так что выбирай. Ты нужен нам, но и мы нужны тебе. Один ты не выживешь.
Он ушёл, оставив после себя запах карболки, вони и усталости. Максим лежал, глядя в потолок, где сквозь щели сочился лунный свет, и впервые за много дней почувствовал, что может управлять своей судьбой. Не руками, нет. Руки здесь ничего не решали. Головой. Только головой.
Подъём в пять утра, это не «подъём», а вой сирены, который разрывал тишину как нож, и крик конвойных: «Вставай, псы! На работу! Живо!» Люди срывались с нар, натягивали ватные штаны, телогрейки, рваные ботинки, которые воровали друг у друга ещё в теплушке. Максим тоже обулся в чужое, на два размера меньше, на толстую шерстяную портянку кое-как налезло, но пальцы всё равно мёрзли.
На улице ещё не рассвело, только сизый сумрак, в котором угадывались силуэты вышек, проволоки и бесконечной тайги. Мороз за ночь окреп, ветер стих, но холод был липким, проникал под одежду, забирался под кожу. Колонна вышла за проволоку, прошагала три километра до лесоповального участка. Делянка — сплошная стена сосен, кедров, лиственниц. Снег по колено, под снегом — валежник, ямы, корни.
Норма — два кубометра на человека. Максим взял пилу, топор, лом. Инструмент был старый, тупой, пила гнулась, топор отскакивал от мёрзлой древесины, лом гнулся, ударяя о ледяную кору. К полудню
