Инженер из будущего - Максим Черный

Максим Черный

Инженер из будущего

Глава 1

Начало

2026 год, город Красноярск, поселок Солонцы

Максим Егоров проснулся без будильника. В двадцать семь лет организм уже сам знал, когда нужно открывать глаза, чтобы успеть сделать всё, что запланировано, и не потратить ни одной лишней минуты на то, что запланировано не было. Командирские часы, доставшемся еще от отца, показывали 5:47.

За окном было темно. Февраль в Солонцах — это всегда темно, если только не высыплет снег, который подсвечивает ночь снизу. Но снега в этом году было мало, и в окно частного сектора гляделась только густая сибирская чернота да редкие огни таких же домов на улице Пограничников.

Максим пошевелил пальцами ног, с наслаждением потянулся, хрустнув суставами, и сел на кровати. Спал он на жестком ортопедическом матрасе, без подушки почти — привык. Говорил, что от подушки шея затекает, когда сутками стоишь над чертежами или гнёшься над станком.

Дом, в котором он жил, был не просто домом. Это была территория личного превосходства.

Три года назад он взял участок в три сотки на окраине Солонцов — голая земля, пара чахлых сосен и бетонный забор соседа сзади. Сейчас здесь стоял двухэтажный сруб из ангарской сосны, который Максим собирал своими руками, как конструктор. Ни одной бригады. Ни одного наёмного шабашника. Только он, отец (когда приезжал из Ачинска помочь с тяжелыми балками), и два его друга детства, которых он отпаивал пивом за подмогу.

Он спустил босые ноги на пол. Пол был теплым. Еще два года назад, когда заливали стяжку, Максим настоял на водяном теплом полу во всем доме, кроме мастерской. Провел котел, смонтировал коллекторную группу сам. Соседи крутили пальцем у виска — «зачем тебе это, парень, проще батареи поставить». А теперь, когда за окном минус тридцать, а он ходит по дому босиком и открывает форточку, потому что жара, соседи уже не крутили пальцем. Они просили помочь сделать так же.

— Не, мужики, — усмехнулся Максим, натягивая старые, заношенные, но безумно удобные джинсы и фланелевую рубашку. — Я вам схему нарисую, а руки свои прикладывать некогда. Работа.

Работа была на «Красмаше».

Красмаш — это не просто завод. Для Красноярска это всё равно что Балтийский завод для Питера или ЗИЛ для старой Москвы. Огромная промзона, въезд по пропускам, своя столовая, своя поликлиника, своя атмосфера тяжелого металла и государственной тайны. Максим работал там инженером-технологом в цехе № 7. В официальных бумагах значилось «производство спецтехники», но все, кто там работал, знали: мы делаем то, что стреляет, едет и защищает.

Он прошел на маленькую кухню, заставленную техникой, которую он тоже собрал или модернизировал сам. Чайник стоял не простой, а с самодельным термодатчиком на ардуине, который подогревал воду ровно до девяноста градусов и выключался. Рядом гудела кофемашина — восстановленная итальянская «Rancilio», купленная за копейки на авито и доведенная до ума. Максим принципиально не покупал новую бытовую технику, если мог починить старую. Это был своего рода спорт.

Пока варился кофе, он включил планшет, висевший на магните над столом. Планшет был самодельной сборки — корпус, распечатанный на 3D-принтере, мощная начинка, которую он выкупил с рук у какого-то майнера, разорившегося на прошлогоднем обвале крипты. Экран загорелся, выдав ленту новостей.

2026 год, февраль.

Новости, как обычно, не радовали, но и не пугали. Где-то в мире опять стреляли. Цена на нефть скакнула. В Госдуме обсуждали новый закон о такси. Максим пролистнул всё это ленивым движением пальца. Политика его интересовала мало. Он считал, что настоящая власть не в Думе, а там, где люди умеют делать вещи руками и головой. Власть — это умение превратить кусок металла в деталь, а деталь — в машину, которая работает.

Кофе был готов. Он налил его в большую керамическую кружку грубой ручной работы — память о женщине, с которой они расстались два года назад. Она лепила из глины, говорила, что это терапевтично. Максиму терапевтично было точить на станке. Они не сошлись характерами.

Она говорила: «Макс, ты как робот. Ты всё можешь починить, кроме отношений».

Он отвечал: «Отношения — это не схема. Тут нет инструкции».

Она ушла к какому-то менеджеру, который носил её на руках и дарил цветы. Максим цветы не дарил. Он мог починить её стиральную машину, мог собрать ей компьютер, мог за ночь перебрать двигатель в её старой «Тойоте», чтобы она не боялась ездить на дачу. Но цветы… Цветы он считал нерациональной тратой денег, которые можно потратить на новый лобзиковый станок или хороший сварочный инвертор.

Сейчас, допивая кофе, он поймал себя на мысли, что не помнит её лица. Только кружку. Странно.

Он поднялся на второй этаж, где у него была мастерская.

Это было святая святых. Место, куда он запрещал заходить даже отцу без стука. Здесь стояли три 3D-принтера, которые он собрал из китайских комплектующих, доведя их точность до параметров промышленных образцов. На полках, вдоль стен, громоздились коробки с микроконтроллерами, платами, шестеренками, редукторами. В углу гордо возвышался токарно-фрезерный станок с ЧПУ — «Хоббимат», переделанный до неузнаваемости. Максим поставил на него новые направляющие, заменил шпиндель на более мощный, перепрошил контроллер. Теперь на этом станке можно было выточить деталь с допуском в пару микрон, если руки растут откуда надо. А у Максима они росли именно оттуда.

Сегодня утром он хотел доделать кое-что для себя. Для души.

На верстаке, застеленном плотной тканью, стоял каркас человекоподобного робота. Метр двадцать ростом, собранный из алюминиевого профиля и напечатанных на принтере поликарбонатных сочленений. Это был проект «Фёдор-2». Первого «Фёдора» он собрал ещё в институте, и тот мог ходить, но неуклюже, как пьяный матрос. Второй должен был уметь держать равновесие даже если его толкнуть, и, в перспективе, манипулировать мелкими предметами.

Максим сел на табуретку, придвинул к себе ноутбук с открытой средой программирования и запустил калибровку сервоприводов. Моторы тихо зажужжали, рука робота плавно поднялась, сжалась в кулак, разжалась.

— Ну, здравствуй, — сказал Максим роботу. — Сегодня научу тебя ложку держать. А то стыдно: голова есть, а поесть сам не можешь.

Он мог говорить с техникой. С людьми у него выходило хуже, с техникой — легко. Она не врала, не капризничала, не требовала цветов. Если что-то сломалось, была причина — и её можно было найти и устранить. Четко, логично, предсказуемо.

В восемь утра он загрузил