Тебя никто не пощадит - Майарана Мистеру
— Лифас Астэнд, — холодно произнёс император. — За организацию покушения на Тень императора, за сговор с целью захвата власти, за хищение имперских артефактов из государственной сокровищницы. Ты лишаешься статуса наследного принца. Ты лишаешься имени Астэнд. Ты лишаешься всех титулов, привилегий и прав, связанных с императорским родом. Ты направляешься рядовым солдатом в северный гарнизон крепости Таргал, под начало генерала Рэйнара Лафаля, сроком до конца жизни.
По залу прошёл шёпот. Лафаль. Тот самый Лафаль, которым Глэй пугал Роэлза. Тот самый, чьих воспитанников возвращали через три-четыре года молчаливыми, послушными, с пустыми глазами и привычкой вздрагивать от резких звуков. Некоторых вовсе не возвращали.
Лифас, привыкший к шёлковым простыням, горячим ваннам и обожанию придворных дам, будет стоять в строю на ледяном плацу, таскать камни, месить грязь и засыпать в казарме, где зимой изо рта идёт пар. И Лафаль, равнодушный ко всему, кроме дисциплины, сломает его в первый же месяц, как дикую лошадь.
Ирония была такой точной, такой симметричной, что я могла бы рассмеяться, если бы рядом со мной не стоял дед, от одного имени Лафаля сжимавший кулаки.
Но я промолчала. Лифас получил ровно то, что заслужил, и моего смеха он стоил ещё меньше, чем моих слёз.
Род Дэбрандэ был уничтожен.
Указ Эстена конфисковал у Глэя всё: титул барона, земли, поместье, счета. Обвинение в измене, через Вилларию и сближение с мятежным принцем, оказалось достаточным, чтобы содрать с него имя, как старую кожу, и оставить голым посреди столицы.
Поместье и земли были переданы роду Клэйборн в качестве компенсации за моральный ущерб.
Когда дед показал мне указ, я прочитала его дважды и подняла голову:
— Что ты собираешься с этим делать?
— Оставлю для Роэлза, — ответил дед, складывая бумагу. — Когда мальчишка вырастет и добьётся чего-нибудь в военном деле, пусть получит обратно землю, на которой родился. Только уже под фамилией Клэйборн, а не Дэбрандэ.
— А пока?
— Пока пусть стоит. Управляющий присмотрит. Земля терпеливая, подождёт.
Глэй остался ни с чем. Без имени, без денег, без крыши. Я узнала от Лирры, что через две недели после конфискации он выдал Мардин замуж. За Хорста Бёлля, старого торговца кожей из пригорода, вдовца с тремя взрослыми сыновьями и привычкой торговаться из-за каждого медяка. Мардин, с забинтованной половиной лица и фамилией, от которой теперь шарахались, как от чумы, выбирать было особо и из чего.
Хорст Бёлль. Прошлая жизнь готовила Мардин трон. Эта готовила прилавок с кожаными ремнями и запах дублёной шкуры.
Я думала, что почувствую торжество. Или хотя бы удовлетворение. Но когда Лирра рассказала мне подробности, стоя у окна с подносом утреннего чая, я поймала себя на том, что испытываю что-то ближе к усталости. Тяжёлой, ноющей усталости человека, который долго тащил груз в гору и вот наконец поставил его на ровное место. И плечи ноют, и спина гудит, но дело сделано.
Сделано.
Салон процветал.
Через месяц после суда над Лифасом курьер из дворца привёз мне свёрток в бархатной упаковке. Внутри лежал бронзовый медальон с оттиском имперского герба и короткая записка от канцелярии:
«Его Императорское Величество Эстен жалует парфюмерному дому "Цветок Клэйборн" право на использование Императорского герба как знака высшего качества».
Марга, увидев медальон, села на стул и просидела так минут пять, молча, прижимая бронзовую пластинку к груди.
— Марга, ты в порядке? — спросила я.
— Леди Элея, — сказала она, и её голос дрогнул, впервые на моей памяти. — Я тридцать лет стояла за этим прилавком. Тридцать лет. И мне всегда казалось, что этот салон... что он уже никогда... — Она сняла очки, протёрла их, надела обратно. — Ваша мать бы гордилась.
Я присела рядом и положила руку ей на плечо. Мы молчали. Через витрину салона было видно, как по улице идут люди, и солнце светит на вывеску, на которой завтра повесят бронзовый медальон с орлом.
Мы повесили его на следующее утро. К обеду перед салоном стояла очередь.
Аристократки записывались на месяцы вперёд. «Нежная леди Клэйборн» стала чем-то большим, чем парфюм: она стала символом, легендой, которую пересказывали в гостиных полушёпотом, потому что за этим ароматом стояла судьба девушки, которая из тени отцовского поместья восстановила «Цветок Клэйборн», заслуживший одобрение самого императора.
Марга стала главным парфюмером. Я назначила ей жалованье, от которого она сначала отказалась, потом покраснела, потом спросила, серьёзно ли я, потом села на тот же стул и снова молча просидела пять минут.
Кассия озолотилась на поставках сильфия. Цветы шли мне на парфюм, а люз стал самой ходовой специей в империи. Повара, кондитеры, даже аптекари заказывали его мешками, и Кассия едва успевала обрабатывать заказы. Её поля расширились вдвое, потом втрое. Она купила соседние земли, что когда-то принадлежали Глэю, и засеяла их новыми сортами. При нашей последней встрече она сидела в моём салоне, загорелая, в пыльных сапогах, и считала прибыль за квартал от продажи цветов в мой салон, покусывая кончик карандаша.
— Элея, — сказала она, подняв голову от тетради. — Ты помнишь, как мы в детстве строили шалаш у ручья? Из кривых жердей?
— Помню.
— Мы тогда спорили, кто будет королевой, а кто министром. Я хотела быть королевой, а ты сказала, что министром быть выгоднее, потому что у министра есть зарплата.
Я рассмеялась.
— Ты была права, — Кассия улыбнулась. — Зарплата лучше.
Тальвер возглавил сеть аптек. Его крем с розовой отдушкой пошёл в массовое производство. Двадцать банок превратились в двести, потом в две тысячи. Он протирал очки с той же привычной скрупулёзностью, но теперь за его спиной стояли три мастерские и штат из двенадцати помощников.
Лирра осталась. Как и всегда, рядом, на полшага позади, с невозмутимым лицом и острым умом. Я назначила её управляющей всеми делами дома Клэйборн, и она приняла это с коротким кивком, будто я предложила ей чашку чая, а вовсе не должность, которой добивались годами.
— Лирра, — сказала я ей однажды. — Спасибо.
— За что, леди Элея?
— За всё. За то, что осталась. За то, что на той улице, когда на нас напали, ты кричала, вместо того чтобы бежать.
Она помолчала. Потом сказала:
— Я кричала, потому что один из них
