Тебя никто не пощадит - Майарана Мистеру
Он сжал зубы. Взгляд потемнел от бешенства, а шея напряглась.
Его правая рука скользнула по моему предплечью, нашла запястье и сомкнулась на нём, жёстко, до боли. Кинжал замер. Рука больше двинуться просто не могла, зажатая в его хватке.
Он смотрел мне в глаза. Я смотрела в его. Слёзы текли по моим щекам, и я ничего с ними поделать не могла.
Потом он выдохнул. Медленно, будто отпустил что-то, что держал внутри очень долго.
Наклонился.
И поцеловал меня.
Его губы были сухими, жёсткими и горячими, и от этого прикосновения мир внутри моей головы взорвался. Тишина, в которой безраздельно хозяйничал голос Вилларии, треснула, как лёд под кулаком, и сквозь трещины хлынуло что-то моё, горячее, живое, яростное. Голос мачехи захлебнулся, стал тише, тоньше, и ещё тише, и ещё, пока наконец от него осталось лишь далёкое, бессильное эхо, растаявшее в пустоте.
Кинжал выскользнул из моих пальцев. Лезвие ударилось о каменный пол с коротким звоном, отскочило и замерло у стены.
Мои руки, мои собственные руки, свободные, послушные, вцепились в его мундир на груди, сминая ткань. Жар раскатился по телу, от губ вниз, до самых рёбер, и поцелуй стал горячее, жаднее, отчаяннее, будто мы оба пытались доказать друг другу, что любим. Что это происходит на самом деле. Что на этот раз всё иначе.
Дэйрон оторвался от меня первым. Медленно, неохотно. Его лоб прижался к моему, и я чувствовала его рваное горячее дыхание на своих губах.
— Они оказались правы, — сказал он тихо. — Ты единственная, кто может меня убить.
Я выдохнула. Прикрыла глаза. Его руки по-прежнему держали меня, одна за запястье, другая на спине, и я чувствовала его тепло, его силу, его сердцебиение.
— Я знаю, — сказала я. — Я всегда это знала.
Он помолчал. Потом отпустил моё запястье, осторожно, будто выпускал птицу, и обхватил меня обеими руками, подхватывая под колени.
— Дэйрон...
— Молчи, — сказал он.
Он поднял меня, как ребёнка, легко, без усилия, и понёс к выходу, через выбитую дверь, по тёмному коридору, пахнущему гнилью и старой известью, мимо пустых комнат с облупившимися стенами.
Заброшенный дом на окраине города. Я узнала улицу, когда он вынес меня на крыльцо. Кривые крыши складов, тусклые фонари, узкая мостовая, уходящая в темноту. Городская окраина, район, куда порядочные люди заходили разве что по ошибке.
Дэйрон остановился посреди пустого двора, заросшего бурьяном. Опустил меня на ноги, аккуратно, придерживая, пока я обретала равновесие. Потом отступил на шаг.
И изменился.
Воздух вокруг него сгустился, потяжелел, задрожал, как марево над раскалённым камнем. Его силуэт поплыл, размываясь по краям, и я увидела, как тёмная, живая волна прошла по его телу, от ног до макушки, стирая человеческие очертания. Чёрный мундир, широкие плечи, тёмные волосы, всё это на мгновение превратилось в сплошной сгусток тени, подвижный, пульсирующий, и из этой тени начало проступать другое.
Огромное.
Чешуя, чёрная, с матовым отливом, как мокрый обсидиан. Длинная шея, гибкая, увенчанная головой с узкой мордой и глазами, в которых горел тёмный огонь. Крылья, сложенные вдоль тела, каждое длиной с фасад дома, перепончатые, иссиня-чёрные. Хвост, обвивший двор, тяжёлый, заканчивающийся костяным шипом.
Дракон.
Я смотрела на него снизу вверх, и у меня перехватило дыхание, потому что это было одновременно самым прекрасным и самым страшным, что я видела за обе свои жизни. Он был огромным, он заполнил собой весь двор, его дыхание обдавало меня волнами тепла, и в его глазах, тёмных, бездонных, я видела того же человека, который минуту назад целовал меня в тёмной комнате с кинжалом на полу.
Он опустил голову. Гигантская чешуйчатая морда оказалась на уровне моего лица, и из горла дракона вышел звук, низкий, вибрирующий, от которого задрожали стены заброшенного дома.
Я протянула руку и коснулась его морды. Чешуя была тёплой.
— Ладно, — сказала я, и мой голос почти звучал ровно. — Полетели.
Он подставил лапу. Я забралась ему на спину, вцепившись в гребень между лопаток. Чешуя под моими пальцами была горячей, подрагивающей, и я чувствовала, как перекатываются под ней мышцы, огромные, мощные, готовящиеся к рывку.
Крылья раскрылись. Удар воздуха был таким, что с крыши заброшенного дома сорвало несколько черепиц, и они разлетелись по двору, звеня и раскалываясь.
Второй взмах, и земля ушла из-под нас.
Город внизу стремительно уменьшался: крыши, фонари, узкие улицы, всё это превращалось в россыпь огоньков, как будто кто-то швырнул пригоршню углей на тёмное полотно. Ветер бил в лицо, и я прижалась к его шее, и чувствовала под собой живую, тяжёлую силу, несущую нас вверх, в черноту неба, усыпанную звёздами.
Я держалась крепко, и слёзы снова катились по щекам, но теперь они были другими. Они были от ветра. И от того, что я была жива.
И он был жив.
Глава 19
В день, когда Вилларию казнили, я была в салоне.
Сидела за столом в мастерской, проверяла накладные на новую партию розового абсолюта, и Марга молча поставила передо мной чашку травяного чая, который я так и не тронула. За окном стояло обычное осеннее утро, мокрое, ветреное, с жёлтыми листьями, прилипшими к стеклу. Где-то через полгорода, на той самой площади, на том самом помосте, толпа смотрела, как палач поднимает топор.
Я туда идти отказалась. Дэйрон предложил. Дед спросил. Лирра молча положила мне на стол тёмный плащ с капюшоном. Я покачала головой.
В прошлой жизни я стояла на коленях на том помосте, в красном платье, которое Мардин принесла мне в камеру, чтобы я на собственной казни выглядела, как шлюха. Я помнила шершавые доски под коленями, холод ветра на шее, и рёв толпы, и крик Роэлза, и равнодушные глаза Лифаса.
Возвращаться туда, пусть даже зрительницей, мне было незачем. Я знала, чем кончается этот помост. Видеть это снова, пусть с другой стороны, я просто не хотела.
О том, что всё закончилось, мне сообщила Лирра. Вошла в мастерскую ближе к полудню, коротко кивнула. Я кивнула в ответ. Марга молча забрала остывший чай и принесла свежий. Мы продолжили работать.
Два дня назад император Эстен объявил приговор в тронном зале.
Вот там я была. Пришла с удовольствием. Стояла рядом с дедом, в третьем ряду, и смотрела, как Эстен, сухой, прямой, постаревший за последние недели, зачитывал указ голосом, в котором было больше усталости, чем гнева.
Лифас стоял перед отцом на коленях. Белые волосы, которые он когда-то
