Официантка для Босса - Никки Зима
Я слушаю, затаив дыхание. Никита молча пододвигает ко мне стул, и я опускаюсь на него, чувствуя, как земля уходит из-под ног.
— Они были хорошими людьми, — продолжает Ирина, и её взгляд становится отстранённым, будто она смотрит в прошлое, — честно пытались найти моих родных.
Ирина рассказывает, что приёмные обращались в милицию, давали объявления. Но после пожара все документы сгорели, бирка с запястья слетела, а в хаосе эвакуации никто толком не мог вспомнить, что и как было. Они ждали, надеялись... А потом просто... привязались к ней и удочерили.
Она смотрит на меня, и в её глазах я вижу то же смятение, что чувствую сама.
— Я росла в любви и заботе. У меня было счастливое детство. Но всегда... всегда чувствовала, что я не совсем на своём месте. Как будто я пазл, который вроде бы подошёл к картинке, но оттенок немного не тот. Что у меня есть другая семья.
Я киваю, понимая её лучше, чем могу выразить словами. Сколько раз я сама чувствовала то же самое — будто я не совсем в своей тарелке, будто чего-то не хватает.
— А твои... приёмные родители? — осторожно спрашиваю я.
— Они погибли в автокатастрофе, когда мне было восемнадцать, — тихо говорит Ирина. — После этого я осталась совсем одна. Наверное, именно тогда и бросилась с головой в блогерство. Чтобы заполнить пустоту.
В её словах такая бездна одиночества, что мне хочется приласкать её. И мне самой нужна ласка и понимание.
Слишком много информации, слишком сильные эмоции. Мы сидим молча, и тишина между нами наполняется новым смыслом — мы больше не чужие, но ещё не знаем, как быть сёстрами.
Пока Ирина рассказывает свою историю, в моей голове всплывают обрывки воспоминаний, на которые я никогда не обращала внимания. Картинки, которые казались просто детскими фантазиями.
— Я... я тоже была не одна, — медленно начинаю я, и оба взгляда — Ирины и Никиты — устремляются на меня. — У меня была воображаемая сестра. В детстве. Я звала её Рина.
Ирина замирает, её глаза расширяются.
— Рина? — переспрашивает она шёпотом.
— Да, — киваю я, и по телу бегут мурашки. — Я разговаривала с ней, делилась секретами. Говорила, что мы с ней сёстры. Бабушка думала, что это из-за того, что я одна росла, что мне не хватает компании. А я... я помнила само ощущение, что ты есть.
Я закрываю глаза, пытаясь воскресить в памяти те дни.
— Я даже... помню, как я ей дарила игрушки. У меня своих почти не было. И однажды…
Я смотрю на Ирину и улыбаюсь:
— Я так сильно захотела ей сделать подарок на день рождения, что отобрала самую красивую куклу у соседской девочки. И просто подарила воображаемой Рине. Ясное дело, преступление было раскрыто. Когда меня поставили в угол, я объяснила, что это для моей сестры Рины. Все решили, что я фантазёрка.
Ирина медленно качает головой, и по её щекам текут слёзы, но она даже не пытается их смахнуть.
— Мне кажется, что я такое видела в детстве во сне, — тихо говорит она, — мою воображаемую подругу звали Лина. Я рассказывала ей всё, что со мной происходит. Даже когда стала взрослой, в особенно трудные моменты я мысленно с ней советовалась.
Мы смотрим друг на друга, и между нами проносится целая буря невысказанных эмоций.
Все эти годы мы были связаны невидимой нитью.
Две половинки одного целого, которые интуитивно чувствовали друг друга, даже не зная, что они существуют на самом деле.
— Надо же, — выдыхает Никита, нарушая молчание. — А я-то думал, что самое сложное в жизни — это удержать финансовые показатели, не дать конкурентам обойти тебя. Оказывается, бывает так, что самое сложное — это найти потерявшегося близкого человека.
Его слова возвращают нас в реальность, и я не могу сдержать улыбки. Да, это определённо сложнее любого бизнеса. И важнее.
Тишина в зале на секунду становится густой, насыщенной.
Мы с Ириной смотрим друг на друга, и кажется, будто мы видим самих себя в зеркале, но не точное отражение, а другую версию себя.
Ту, которая могла бы вырасти в других обстоятельствах.
— Знаешь, что самое странное? — говорю я, и голос мой звучит немного охрипшим от сдерживаемых эмоций. — Я всегда была вспыльчивой. Бабушка говорила: «Алинка, ты как спичка — вспыхиваешь от одной искры».
Ирина вдруг смеётся, но смех её прерывается лёгкой икотой от слёз.
— Боже, — выдыхает она. — А мне мои приёмные родители всегда говорили: «Ирочка, тебя только тронь — сразу загоришься». Я всегда думала, что это я такая невоспитанная.
Мы переглядываемся, и между нами пробегает искра полного, абсолютного понимания. Это не просто внешнее сходство. Мы одинаковые внутри.
— А готовить? — осторожно спрашиваю я. — Ты любишь готовить?
— Обожаю! — глаза Ирины загораются. — Это же лучшая терапия! Когда у меня стресс, я могу часами стоять у плиты. Пеку, жарю, тушу... А потом всё раздаю соседям, потому что одна всё не съем.
— И я! — восклицаю я. — Бабушка научила. Говорила, что на кухне все мысли в порядок приходят.
Вдруг я замечаю, что Ирина непроизвольно теребит мочку своего правого уха. Точно так же, как это делаю я, когда нервничаю или сосредотачиваюсь.
— И мочку уха ты трогаешь, — говорю я, указывая на её руку.
Она смотрит на свои пальцы, будто видит их впервые, и снова смеётся.
— Надо же, — качает она головой. — А я даже не замечала.
— Знаешь, — говорит она, и её голос дрожит, — а ведь мы могли бы не найти друг друга, если бы не... Волков, «Сумерки Богов», не всё это. Фиктивный брак… Кстати, я так понимаю, что брак у нас получается не такой уж и фиктивный? Будем кушать салатик и танцевать пьяненькими?
Моя сестра улыбается сквозь слёзы. Я киваю.
И мы снова крепко обнимаемся.
Я чувствую, как дрожит её спина, и понимаю, что мои плечи тоже трясутся. Мы плачем. Плачем от счастья, от боли упущенных лет, от облегчения и от страха перед тем, что будет дальше.
Впервые за долгие годы я чувствую, что не одна. И, судя по тому, как Ирина вжимается в мои объятия, она чувствует то же самое.
Мы стоим, обнявшись, две сестры, найденные друг в друге после стольких лет разлуки.
Ирина отстраняется.
— Можно, мы сейчас сделаем сенсационное заявление? Уверена, подписчики будут писать кипятком!
Никита всё это время молча наблюдает за нами, давая нам пространство для этого невероятного воссоединения. Но теперь он осторожно нарушает тишину.
— Простите, что вмешиваюсь в такой
