Палестина 1936. «Великое восстание» и корни ближневосточного конфликта - Орен Кесслер
Переговоры о точных формулировках мандата начались еще до Парижской мирной конференции и затянулись на три года. Наконец летом 1922 г. Лига Наций утвердила текст, закреплявший призыв декларации Бальфура к созданию еврейского национального очага в Палестине при условии, что это не ущемит гражданские и религиозные права нееврейского населения Святой земли.
Это «двойное обязательство», закрепленное в мандате, принесет властям империи бесконечные трудности. Однако для сионистов ратификация мандата стала несомненной победой: через пять лет после принятия декларации Бальфура еврейский национальный проект стал фактом, признанным на международном уровне.
Тем не менее, когда верховный комиссар предложил создать аналогичное Арабское агентство в качестве ответа Еврейскому, арабы воспротивились. Они сочли это уловкой, чтобы заставить их согласиться на еврейский национальный очаг: они никогда не признавали Еврейское агентство и поэтому не нуждаются в противовесе. Попытки Сэмюэла создать совещательный орган, состоящий как из евреев, так и из арабов, также потерпели крах: первые требовали равного представительства, хотя были меньшинством; вторых не устраивала такая смехотворная арифметика.
В 1924 г. Муса Алами вернулся в Палестину, с отличием окончив Кембридж и получив звание адвоката (барристера) в коллегии Иннер-Тэмпл. В том же году он женился на Саадии Джабри, умной, благородной представительнице арабской аристократии, подобно ему, дочери видного сторонника панарабизма из Алеппо[47]. Теперь молодожену требовалась работа.
Сэмюэл считал, что бюро генерального прокурора должно нанять араба. Он попросил министра колоний Лео Эмери, соавтора декларации Бальфура и тоже еврея, поддержать Алами. Министр запротестовал, отметив, что у кандидата нет соответствующего опыта работы. Сэмюэл настаивал: «Я убежден, что этот молодой человек обладает умом и прекрасным характером», и, кроме того, «у других палестинских мусульман нет юридического образования, полученного в Англии». Эмери уступил, и летом 1925 г. Алами оказался в администрации в качестве младшего советника по правовым вопросам.
Он помогал готовить дела для Нормана Бентвича — британского генерального прокурора Палестины (еврея по происхождению), иногда консультировал его по исламскому религиозному праву и арабским вопросам, а также исполнял обязанности прокурора[48]. Работа поглощала, но приводила в уныние: Алами словно разрывали на части. Оказалось, жизнь местного населения интересовала разве что горстку арабских интеллектуалов (как правило, христиан) и талантливых евреев, эмигрировавших из Европы, но не британцев. Арабское общество, к которому принадлежал он сам, становилось все более замкнутым, его элиты соперничали между собой за благосклонность властей.
Евреи, казалось, тоже отгораживались: с ростом их численности и влияния в 1920-е гг. они все меньше взаимодействовали с арабами, словно больше не нуждались в них. Даже молочный брат Алами избегал смотреть ему в глаза на улице[49].
Дни тишины
«Беспорядки» начала 1920-х гг. не сподвигли Британию пересмотреть свой основополагающий принцип в отношении Палестины — содействовать созданию еврейского национального очага, одновременно защищая жизнь и свободу арабов. Предполагалась очевидной польза от британского управления в союзе с еврейским капиталом и предприимчивостью. В дальнейшем корона собиралась предоставить жителям Палестины больше самоуправления, но точная его структура оставалась неопределенной.
Еврейское руководство, пока не было насилия, могло практически игнорировать арабский вопрос. Несмотря на экономический спад в середине десятилетия, в целом оно стало временем роста, развития инфраструктуры, укрепления связей с рынками империи. В течение первого десятилетия мандата еврейская диаспора вложила в Палестину не менее 40 млн фунтов стерлингов, а число сельскохозяйственных поселений удвоилось, превысив сотню. В 1925 г. на горе Скопус состоялось торжественное открытие Еврейского университета, на котором с речью выступил лорд Бальфур. В правление университета вошли Альберт Эйнштейн и Зигмунд Фрейд.
В 1920-е гг. объемы покупки земли удвоились с 650 000 до 1,2 млн дунамов — турецкой меры, соответствующей площади, которую за день может вспахать пара волов (примерно четверть акра). Зачастую продавцами земли оказывались лидеры арабов, больше всех порицавшие такую практику. Землю евреям продали как минимум четверть членов Палестинского арабского конгресса, включая его президента и бывшего мэра Иерусалима Мусу Казима Хусейни, а также мэров Яффы и Газы.
Вторая половина 1920-х гг. оказалась самым спокойным периодом во время действия мандата. В эти годы в страну перебрались 80 000 евреев — столько же, сколько за два десятилетия до этого. Одних вдохновлял тот же сионистский идеал, что и предыдущих переселенцев; других вытеснил из Европы усилившийся послевоенный национализм, как происходило, например, в Польше и Венгрии. Многие, вероятно, предпочли бы Соединенные Штаты, однако Иммиграционный акт 1924 г. резко сократил квоты. К концу десятилетия среди миллионного населения Палестины насчитывалось свыше 160 000 евреев[50].
Жаботинский, находившийся на правом фланге сионизма, понимал, что затишье не продлится долго. В эссе 1923 г. «О железной стене»{9} он предсказывал, что палестинские арабы не просто отвергнут любое государственное образование евреев, но и будут активно пытаться его уничтожить, а остановятся, лишь когда убедятся, что ситуацию невозможно исправить. Евреи, по мнению автора, должны перестать скрывать свои намерения: им нужен не «национальный очаг» или автономия, а отдельное государство. Вейцман не согласился с ним, и Жаботинский вышел из Всемирной сионистской организации, которую тот возглавлял. Весной 1925 г. он основал новое движение — ревизионистский сионизм.
Жаботинский писал: справедливость не означает, что народ, завоевавший территорию, будет владеть ею вечно или что народ, насильственно изгнанный со своей земли, пусть даже тысячелетия назад, должен оставаться бездомным. «Самоопределение означает пересмотр» в отношении территории, так что «те народы, у которых ее слишком много, должны уступить часть тем народам, у которых ее недостаточно или вовсе нет, чтобы у всех имелось какое-то место, где они могли бы реализовывать свое право на самоопределение».
Его взгляды не нашли поддержки, поскольку лишали как еврейское большинство, так и британскую корону уверенности, что сотрудничество двух народов не за горами и кровопролитие станет исключением, а не нормой. «Трагедия заключается в том, что происходит столкновение двух истин, — писал Жаботинский. — Но наша справедливость выше».
«Араб, — утверждал он, — культурно отстал, но его природный патриотизм так же чист и благороден, как и наш собственный; его нельзя купить, но можно только обуздать… непреодолимой силой»[51].
Дни бедствия
В Иерусалиме Муса Алами много болел. В 1925 г. в одной справке от врача указан колит, в другой — гастрит. В 1926 г. — крапивница, в 1927 г. — бронхит, затем лихорадка и сильная простуда. В следующем году врач диагностировал у него начало туберкулеза легких и рекомендовал отправиться на лечение в Сирию. Он взял отпуск по болезни на три месяца, затем
