Зельеварение на Руси - Александра Леонидовна Баркова

за урожай или радость от его сбора, любовь или ненависть, счастье после рождения ребенка или горе после смерти близкого человека. Все эти эмоции облекались в известные с детства слова, часто – в форму песни, и сопровождались ритуалами. Это помогало крестьянину выживать и сохранять психологическую устойчивость в мире постоянного риска, а горожанин, говоря словами Тютчева, покинут на самого себя.

Календарь 1749 года. Лубок.

Цифровая галерея Нью-Йоркской публичной библиотеки

Кроме того, жизнь крестьянина была жестко привязана к календарным циклам, и это давало ему то самое ощущение стабильности, по которому тоскует современный горожанин. Крестьянин точно знал, какая работа его ждет в тот или иной месяц, в то время как горожанин либо вынужден делать одно и то же круглый год, либо постоянно сталкивается с новыми задачами. Однако если размеренность и предсказуемость сельского труда еще можно воссоздать, хотя бы выращивая цветы на даче, то поиск надлежащих форм для выражения чувств – это проблема, которая стоит перед современной цивилизацией крайне остро. Именно она лежит в основе глобального интереса к традиционной культуре, породившего, среди прочего, и эту книгу.

Современный город все лучше понимает, каким спасением от стресса могут быть календарные ритуалы. Ярче всего они представлены у виккан – последователей неоязыческого учения викка, возникшего в США в середине прошлого века. Основа викканской календарной практики – Колесо года, восемь праздников, четыре из которых имеют кельтское происхождение (Самайн – 1 ноября, начало зимы; Имболк – 1 февраля, начало весны; Бельтайн – 1 мая, начало лета; и Лугнасад – 1 августа, начало осени), три – скандинавское (Йоль – зимнее солнцестояние, Лита – летнее солнцестояние и Остара – весеннее равноденствие), а восьмой – Мабон, осеннее равноденствие, – является чисто викканским, не имеющим аналогии в народной культуре, поскольку сентябрьский праздник урожая у крестьян был приурочен к собственно сбору урожая, а не к какой-то календарной дате. Пример с Мабоном хорошо показывает, как различается мировоззрение тех, кто работает в поле, и тех, кто покупает еду в супермаркете. На страницах книги мы встретим радикальные расхождения между викканскими представлениями, прочно вошедшими в современную культуру, и взглядами наших предков. К сожалению, викка позиционирует себя как «древнее учение», и в этом качестве становится объектом критики (сам факт того, что современность трансформирует традицию, порождая новые духовные течения, разумеется, ничуть не плох).

Итак, то «светлое, живое», о котором тоскует город и которое пытается возродить современная культура, это, говоря научным языком, эмоциональная структурированность мировосприятия: мир должен представлять собой череду будней и праздников, причем каждый праздник должен быть связан с проживанием конкретной эмоции, и это проживание должно быть коллективным.

И мы вплотную подходим к проблеме новой коллективности, или, совсем по-современному, «деревни 2.0».

Часто можно услышать, что в традиционной деревне якобы все относились друг к другу по-доброму, а в современном городе мы настолько одиноки, что не знаем даже соседей по лестничной площадке. И то и другое не совсем верно. Взаимопомощь действительно была основой жизни в деревне, но причина ее лежала не в альтруизме, а в том, что в условиях ручного труда только слаженные действия здоровых людей могли дать необходимый результат. Забота о других членах коллектива была залогом выживания каждого. При этом деревенский социум крайне тираничен, он требует быть «такими, как все», не выделяться, не отступать от правил. И готовность помочь соседу – это форма демонстрации лояльности. Если же человек выбивается из коллектива, то его ждет травля (речь об этом пойдет в первой главе книги).

Промышленный переворот переселил людей в многоквартирные дома и действительно лишил их деревенского чувства единства, поскольку уничтожил его основу – коллективный ручной труд. Пока соседи по дому были людьми одной профессии, одного социального слоя, общность еще как-то сохранялась (танцы в городских дворах прекратились примерно в 1970-е годы), позже разобщенность горожан достигла максимума.

А затем появился интернет.

Интернет стремительно создал новые общности, и это снова общности по типу деятельности. Чем бы ни занимался человек, чем бы ни увлекался, он может найти себе единомышленников. Взаимопомощь внутри таких сообществ тем выше, чем теснее круг; грезы о деревенской отзывчивости стали новой реальностью.

Вернулись и коллективно проводимые ритуалы. Люди, находясь в своих квартирах, совершают одинаковые действия в одно и то же время, причем этому предшествует совместная подготовка, а затем они делятся некими результатами (фотографиями, рассказами). По сути, каждая такая группа – это небольшая деревня, живущая в выстроенной системе эмоций в лучших средневековых традициях. Именно «в лучших», поскольку современное сообщество открыто и для входа, и для выхода, конфликт не будет иметь таких трагических последствий, какие сопровождают конфликты при деревенском укладе.

Еще одна черта традиционной культуры, стихийно возрожденная благодаря интернету, это противопоставление праздничного и повседневного. Крестьянский наряд, надеваемый на праздники, был роскошным и, разумеется, не имел ничего общего с той простой одеждой, в которой занимались повседневными делами. Более того, праздники регулярно проходили в игровой форме: новобрачных величали князем и княгиней, на проводах русалок украшали девушку зеленью, святочное ряжение могло длиться неделю и дольше, причем ряженые все это время жили отдельно. К концу ХХ века городская культура настолько прочно забыла про это, что ролевые игры вызывали массовое осуждение, пока уже в наши дни не оказалось, что они востребованы в самых разных формах деятельности. Такое же осуждение «ненастоящего», «обманного», «фальшивого» вызывает популярное ныне в социальных сетях стремление украсить себя, свой внешний вид, свой дом, показывая всем роскошные фото. По сути, это возрождение традиционной праздничной трансформации, но оно лишено календарной и ритуальной приуроченности. Заметим, что такая трансформация требует максимального количества зрителей, ее основа – современный коллективизм. Перед нами снова явление «деревни 2.0»: внешние формы изменились, но суть возрождается.

Буквальное, «живое» возвращение в традиционную жизнь невозможно (да и не нужно), но через актуализацию глубинных механизмов культуры, того самого «родового наследья» выстраивается новый социум с новой эмоциональной структурой.

Продолжим цитатой из Тютчева:

…И чудится давно минувшим сном

Ему теперь все светлое, живое…

И в чуждом, неразгаданном, ночном

Он узнаёт наследье родовое.

Эти строки были написаны Тютчевым примерно в 1850 году. До начала систематического изучения русского фольклора оставалось еще десятилетие, до скачка в развитии психологической науки – около полувека, до понимания гормональных процессов в организме – более столетия. Неудивительно, что «родовое наследье» поэт называет неразгаданным и чуждым. Цель нашей книги как раз и состоит в том, чтобы раскрыть эти тайны или, говоря менее романтично, показать, как традиционная культура посредством обрядов способствовала