Мозг: азарт и любовь. Почему мы теряем голову от риска, игр, страсти и ревности - Вячеслав Дубынин
В мозге за заботу о щенке или котенке отвечают те же дофаминовые и окситоциновые системы, что и за контакт с ребенком [232]. И конечно, домашние любимцы – важнейший фактор когнитивного и физического здоровья пожилых людей [233]. Прекрасный способ провести время – ежедневные прогулки с собаками. Хотя и тут не без маний: у некоторых в маленькой квартире оказываются тридцать кошек или десяток дворняжек…
Щеночки и котики – пример использования не только «схемы младенца», но и в целом эффекта неотении. Неотения вызывает симпатию, снижает агрессию, повышает готовность помогать. И, разумеется, этим пользуются не только маркетологи, но и обычные люди: партнер может «включить» детскую интонацию или жест, чтобы вызвать у другого желание защитить или уступить. В большинстве случаев работает безотказно. – сохранения детских черт во взрослом облике.
У человека неотения выражена как физически, так и психологически: мы очень долго (в идеале – пожизненно) сохраняем любопытство, игривость, способность к обучению. Мы учимся в любом возрасте, и маленькие дети быстро обретают навыки манипулирования родителями – слезами, улыбкой, просьбами «по-хорошему» или «по-плохому». Надул губы – получил конфету до ужина. Но и родители, конечно, осваивают управление детьми, апеллируя к любопытству, игре, любви, к чувству вины или даже страха: «Нож острый, не трогай, порежешься!» И все это, от откровенных манипуляций до самоотверженной заботы, укладывается в один и тот же древний биологический процесс воспроизводства вида и передачи генов потомству. Он может быть источником тепла, взаимопомощи, роста, а может становиться ареной борьбы за контроль, свободу, создание и преодоление границ.
В основе родительской заботы – сложнейшие процессы на уровне нейросетей и молекул, которые находятся под давлением культурных норм и личного опыта. Их смещение в сторону избытка формирует мании и гиперопеку, а недостаточная активность нарушает взаимодействие с новорожденным. Они могут создавать примеры самоотверженности или болезненной привязанности.
Одно остается неизменным: родительская программа – мощнейший источник энергии, фактор эмоционального и интеллектуального развития, которым эволюция снабдила нашу нервную систему. Это означает, что мозг человека всегда будет искать, кого или что сделать своим «потомством», результатом и вдохновляющей целью жизни – будь то собственный или усыновленный ребенок, ученики и последователи («Они мне как дети»), книги или картины («Я помогаю им родиться на свет») или даже маленькая милая собачка, преданно виляющая хвостом.
7
Любовь к себе и ближнему, альтруизм и эгоизм
Любовь к себе – общемировой тренд многих последних лет. Гуру всех мастей учат людей быть к себе бережными и ставить свои интересы на первое место. Поговорим же об этом в контексте процессов, происходящих в мозге. Ведь часто все начинается не с мотивационных цитат, а с вполне конкретной нейрофизиологии.
У каждого из нас вокруг тела есть некий «пузырь» личного пространства – периперсональная зона, которую мозг тщательно отслеживает [234]. Зона эта очень гибкая, динамичная. Она расширяется, если в наших руках любое орудие, начиная с палки, или если мы за рулем. И сжимается, когда рядом свой человек, ведь его мы готовы подпустить ближе.
НАРУШЕНИЕ ГРАНИЦ ЗАПУСКАЕТ МГНОВЕННЫЙ ВЕГЕТАТИВНЫЙ ОТКЛИК: УЧАЩАЕТСЯ ПУЛЬС, РАСТЕТ ПОТООТДЕЛЕНИЕ И ПРОВОДИМОСТЬ КОЖИ И, КОНЕЧНО, ХОЧЕТСЯ ОТОДВИНУТЬСЯ.
Вспомните любого «кто последний» за вами в очереди, который дышит в затылок. Неприятно, верно? При избыточном приближении незнакомца активируется миндалина как центр негативных эмоций [235], а также нейронные сети личного пространства (в этом случае говорят о контроле межличностного расстояния), которые включают зрительные, сенсомоторные и ассоциативные области коры [236].
Нейрохимия вносит дополнительные штрихи. Окситоцин, известный как «гормон привязанности», вовсе не универсальный миротворец. Да, он повышает доверие и кооперацию, но только по отношению к «своим». В случае «чужих» он, напротив, способен усиливать негатив и даже агрессию. Серия работ под руководством Карстена Де Дреу (Нидерланды) более 10 лет тому назад показала: окситоцин способствует готовности жертвовать личными ресурсами ради своей группы, одновременно снижая эмпатию к посторонним и способность сотрудничать с ними [237, 238]. Выходит эдакий четкий разделитель «ты мне брат, а ты – не брат» с противоположными по направленности действиями.
Еще одна проблема: там, где тепло «для своих», где есть удовольствие от помощи и близости, почти неизбежно показывается оборотная сторона – страх социальных оценок, боязнь «вдруг оттолкнут» и тем более обманут [239]. При социальной тревожности (социофобии) миндалевидное тело остро реагирует на лица, мимику, сигналы оценки [240]. Характеристики связей миндалины с другими зонами мозга при социофобии меняются – отсюда чувство угрозы там, где реальной опасности нет, и желание сузить зону взаимодействия с другими людьми до минимума. Запереться в своей норке и носа из нее не показывать. Это уже не про «здоровый эгоизм», а про срыв регуляции [241]. Хорошая новость состоит в том, что такие схемы пластичны и поддаются терапии, в том числе антидепрессантами [242].
ИТАК, ЛЮБОВЬ К СЕБЕ С ТОЧКИ ЗРЕНИЯ НЕЙРОФИЗИОЛОГИИ ПОВЕДЕНИЯ – НАВЫК РЕГУЛИРОВАТЬ ДИСТАНЦИЮ: ПОДПУСКАТЬ И ОТОДВИГАТЬ, ПОНИМАТЬ, ГДЕ «СВОИ», И НЕ ДЕЛАТЬ АВТОМАТИЧЕСКИ ВРАГОВ ИЗ «ЧУЖИХ». ЭВОЛЮЦИОННАЯ БИОЛОГИЯ ПОДТАЛКИВАЕТ НАС К СОТРУДНИЧЕСТВУ ВНУТРИ «СВОЕГО КРУГА» И К НАСТОРОЖЕННОСТИ, НАПРАВЛЕННОЙ ВОВНЕ. КУЛЬТУРА И ОСОЗНАННОСТЬ РАСШИРЯЮТ КРУГ «СВОИХ», А ТЕРАПИЯ КОРРЕКТИРУЕТ ПЕРЕГИБЫ.
Когда профессор А. А. Аузан, декан экономического факультета МГУ, делит мотивацию человека на «25 % личного» и «75 % общественного», он говорит не о морали, а о том, как мы обычно распределяем усилия. Личное обеспечивает безопасность, комфорт, ресурсы для себя и ближайших родственников. Общественное связывает нас с группой, делает возможной кооперацию, защищает «своих» и расширяет наш круг до целого сообщества. Эти две сферы не конкуренты, они соседи по мозгу. Первые эволюционно древнее, вторые – моложе и более гибкие.
Социофобия в этом смысле – не просто застенчивость или «Я не люблю шумные компании». Это сбой в настройке системы распознавания угроз: амигдала реагирует на нейтральные лица как на потенциальную опасность, а зона личного пространства превращается из «буфера комфорта» в крепостную стену. Такой мозг с трудом переключается с «25 % личного» на «75 % общественного».
А ведь баланс в этой сфере – важнейшее условие нормальной социальной жизни. Когда личное полностью подавляет общественное, мы получаем замкнутость и эгоцентризм. Если наоборот – риск потерять собственные границы и ресурсы ради группы. И вот здесь, на этой грани между личным и общественным, ученые исследуют, как мозг регулирует альтруизм и где у него предохранители от «слишком много для других».
Немного о зеркальных нейросетях
Если личное пространство – про охрану «своего», то стайный образ жизни – про
