Сладкий яд - Рина Кент

Дождь усиливается, пропитывая мой пиджак, стекая с листьев и стуча по мрамору, как тихие похоронные звуки барабана. Ветер меняется, принося с собой слабый запах смеха, виски и крови – воспоминания о поздних вечерах, неверных решениях и необычной дружбе, которая каким-то образом нас связывала.

Пока внезапно не закончилась.

— Спасибо тебе, Прес. За то, что был рядом со мной, за то, что спас Вайолет, хотя едва ее знаешь, — я вздыхаю. — Обещаю, что голыми руками вырву сердце у того, кто тебя убил.

Не знаю, как долго я пробыл на кладбище, но достаточно, чтобы промокнуть насквозь, а день сменился ночью.

Сколько бы я ни разговаривал с Престоном, мне казалось, что он меня не слышит. Что он каким-то образом просто находится в другом пространстве, не со мной, и я не могу до него достучаться.

Поэтому я поехал кататься на байке навстречу ветру, но даже это мало помогло мне разобраться в своих мыслях и чувствах.

Вот почему я снова в квартире Вайолет.

Я снимаю обувь и пиджак, а также промокшие штаны и рубашку, остаюсь в одних трусах и выхожу в темноту. Мне не нужен свет, чтобы ориентироваться в ее квартире. Я бывал здесь бесчисленное количество раз, поджидая ее в темноте, чтобы застать врасплох и услышать тот восхитительный возглас, который она издает, когда видит меня.

Дойдя до ее спальни, я медлю, затем приоткрываю дверь и захожу.

Вайолет лежит на боку, укрывшись простыней до подбородка. Я подхожу к ней, не издавая ни звука.

Свет от атмосферной лампы в форме полумесяца, которую она всегда включает на ночь, освещает ее умиротворенное лицо.

Я ложусь на бок, лицом к ней, кладу руку ей на ладонь, и мое дыхание почти успокаивается от одного ощущения ее близости.

Я понятия не имею, как выглядят ангелы, но Вайолет – моя версия чертовски прекрасного ангела. Не знаю, что я, черт возьми, такого сделал, чтобы заслужить такую, как она, в своей жизни, но я сделаю все, что в моих силах, чтобы она в ней осталась.

Со мной.

Она оставила меня одного на кладбище по моей просьбе и, вероятно, потому что чувствовала, что мне это нужно. Теперь я знаю, почему она так чутко относится к людям и как она может определить их потребности еще до того, как они их сами озвучат.

Моя Вайолет настоящая целительница.

А такой, как она, – той, кто слишком много чувствует и кем легко воспользоваться, – нужен такой ублюдок, как я, чтобы держать всех стервятников от нее подальше.

Я провожу пальцами по дорожкам слез на ее щеках. Она плачет с тех пор, как умер Престон, и я знаю, что она винит себя в его смерти, что бы мы с Далией ей ни говорили, но я не позволю ей разрушить себя.

Если мне придется быть ее сторожевым псом двадцать четыре часа в сутки семь дней в неделю, так тому и быть.

Она медленно моргает, и в ее голубых глазах мелькает растерянность, прежде чем на губах появляется легкая улыбка.

— Ты здесь.

— Я здесь, — шепчу я.

Она хватает мою руку, лежащую на ее щеке, и слишком долго смотрит на меня.

— Мне так жаль, Джуд.

— За что?

— За все, что произошло с тобой в последнее время. Сначала ты узнал о своей матери, а потом… — она сглатывает, ее губы дрожат.

Ее слова звучат слишком откровенно, слишком интимно, и, как и я, она, наверное, до сих пор не может поверить в то, что случилось с Престоном. У меня в груди все сжимается, когда я думаю о том, что больше никогда его не увижу.

Часть меня отказывается принимать этот факт.

— Моя мама не собиралась умирать такой жестокой смертью, — говорю я, отвечая на первое утверждение Вайолет, чтобы не говорить о своем лучшем друге, которого сегодня похоронил на глубине двух метров.

— Нет?

— Нет. По словам Джулиана, который допросил убийцу перед тем, как убить его, мама попросила его обставить все так, будто это была неудачная кража, и сказала, что он должен нанести ей всего один или два смертельных удара. Но, судя по всему, он воспринял это как карт-бланш на воплощение своих извращенных фантазий.

— В этом есть смысл.

— Какой смысл?

— Она явно не хотела причинять тебе боль, даже если из-за своего психического заболевания делала то, чего никогда бы не сделала, будь она здорова.

— Да. Я учусь принимать это.

— Хорошо, — она поглаживает мою руку. — Ты заслуживаешь того, чтобы сохранить в памяти образ своей матери, каким бы он ни был, Джуд. Тебе повезло, что ты получил материнскую любовь, пусть и не идеальную, но я не думаю, что тебе нужно изображать из нее какого-то демона, чтобы принять всю правду.

— Я не буду этого делать, что бы там ни говорил мне Регис.

— Мне нравится, что ты так думаешь, — она мягко улыбается.

Я глажу ее по щеке.

— Ты тоже заслуживаешь материнской любви, и то, что ты ее не получила, не значит, что ты неполноценная.

Она громко сглатывает, и в ее глазах появляется блеск.

— Жаль, что никто из взрослых не сказал мне этого тогда. Возможно, так я бы не думала, что это нормально, что мой долг – вести себя как можно скромнее перед ней или что женщины созданы для того, чтобы их использовали мужчины. Знаешь, это полностью изменило мое восприятие себя.

— Каким образом?

— Я думала, что это нормально, когда один из ее клиентов гладил мое бедро или лицо, даже если мне было некомфортно. Потом я думала, что сама виновата в том, что мой приемный отец постоянно смотрел на мою грудь, лапал меня или пытался изнасиловать, потому что я недостаточно скромно одевалась и соблазняла его. Я думала, что неудовлетворительный и эмоционально болезненный секс – это норма. Что женщины не должны получать от него удовольствие, как это происходило с мамой. Но оказалось, что я была не права. Было больно осознавать, что все взрослые в моей