Замочная скважина - Джиджи Стикс

Что-то холодное и тяжёлое, более страшное, чем простой страх, поселяется у меня в животе, сжимая внутренности.

— Нет… но дверь была заперта. Замок. А огонь… пожар был сильным. Он не мог выжить, — говорю я, но в собственных словах уже слышится неуверенность.

Роланд слабо качает головой, и эта маленькая движение, кажется, причиняет ему невыносимую боль.

— Эдвард… переживал и худшее, — хрипит он. — Я видел… видел, как он выбирался из таких передряг, после которых от человека должны были остаться одни клочья. Огонь… дым… Он знает этот дом, каждую щель. Он найдёт выход.

Он делает паузу, чтобы перевести дыхание, и его веки тяжелеют.

— И когда он это сделает… — продолжает он, и его голос становится еле слышным, предсмертным шёпотом, — …мы оба будем мертвы. Он не простит. Никогда не прощает.

СОРОК ТРИ

Дурные предчувствия, острые и ядовитые, скручивают мои внутренности, как змеи, готовые нанести смертельный удар. Если Роланд прав насчёт того, что Рочестер мог выжить, то это означает лишь одно: тот уже на свободе. Сейчас. Где-то рядом. Наблюдает. Охотится. Планирует свой следующий шаг, пока я, как обезумевшая, ломала двери и кричала его имя в темноте.

Я хватаюсь за массивные, холодные цепи, стягивающие запястья Роланда. Железные кандалы, отполированные годами страданий, не поддаются. Где-то должен быть запорный механизм, ключ или рычаг, но мои руки дрожат слишком сильно, а свет одной свечи слишком скуп и ненадёжен, чтобы разглядеть что-либо.

— Они не откроются без ключа, — говорит он, и его голос, хриплый от боли, обретает твёрдость оттого, что я здесь. — Он в кармане миссис Фэйрфакс.

У меня сводит желудок спазмом отвращения. Я бросаю взгляд в дальний угол чердака, где в кресле-качалке, будто вечный страж, восседает скелет. Его пожелтевшие кости просвечивают сквозь прорехи в истлевшей чёрной ткани. Конечно. Ключ у трупа. Даже после смерти она всё ещё остаётся экономкой Рочестеров, хранительницей их ключей и их тайн.

— Ты уверен? — хрипло выдыхаю я.

Он слабо вздрагивает, пытаясь приподнять голову.

— Последнее, что я видел перед тем, как потерял сознание, — как Эдвард рылся в складках её платья. Оставить ключ там — это его извращённая игра. Его любимая шутка.

К горлу подкатывает горькая желчь, но я заставляю ноги подняться и нести меня через пыльный чердак к этому страшному трону. Каждый шаг даётся с невероятным усилием, будто я двигаюсь по зыбучим пескам, которые вот-вот поглотят меня целиком.

С близкого расстояния скелет выглядит ещё ужаснее. То, что осталось от лица, прилипло к костям черепа, напоминая высохшую, тёмную кожу. То, что я издалека приняла за пряди седых волос, оказалось густой, липкой паутиной, опутавшей череп, словно саван.

Я протягиваю дрожащие пальцы к жёсткому, пожелтевшему фартуку, всё ещё накинутому на костяк. Ткань похрустывает, но держит форму. Я ощупываю места, где должны быть карманы, стараясь не думать о том, что мои пальцы скользят по рёбрам и тазовым костям давно умершей женщины. С левой стороны — только твёрдая кость под тканью. Мне приходится подавить новый приступ тошноты, чтобы продолжить.

Сдерживая отвращение и дрожь, я исследую правую сторону. И там мои пальцы натыкаются на что-то маленькое, твёрдое, металлическое.

— Нашла, — выдыхаю я и отдёргиваю руку, будто коснулась раскалённого железа.

Когда я оборачиваюсь, голова Роланда снова бессильно опущена на грудь, будто последние силы покинули его. Я бросаюсь обратно, вставляю ключ в заржавевший, почти незаметный замочек на кандалах. Механизм с трудом, со скрежетом, но поддаётся. Я освобождаю его окровавленные запястья, и он со стоном, похожим на стон облегчения и боли, падает вперёд. Его вес обрушивается на меня, и мы оба едва не рушимся на пол, но я удерживаю нас, вцепившись в него из последних сил.

— Аннализа, — стонет он, обвивая меня руками. Он весь мокрый от крови, пота и боли, но то невыносимое напряжение, что сжимало мою грудь с того момента, как я увидела кровь на кухне, наконец отпускает, оставляя после себя дрожащую, хрупкую пустоту.

— Я думала, ты мёртв, — шепчу я ему в шею, вжимаясь лицом в его кожу, вдыхая знакомый, пусть и смешанный с дымом и кровью, запах. — Я обыскала всё. Каждое здание на территории, каждый тёмный угол. Боялась, что никогда больше не увижу тебя. Боялась, что он…

Его руки сжимаются вокруг меня так крепко, что я почти чувствую, как бьётся его сердце сквозь грудную клетку — слабо, но упрямо.

— Я слышал, как ты звала меня, — хрипит он. — Это было единственное, что удерживало меня здесь, в сознании. Я знал, что ты где-то там. Что ты ещё жива. Ищешь меня.

Я отстраняюсь, чтобы увидеть его лицо, и обхватываю ладонью его щёку. На лбу зияет свежая, страшная рана, левый глаз заплыл и почти не открывается, губы в кровоподтёках. Но он жив. Он дышит. Он смотрит на меня.

— Мне жаль, — его голос срывается.

— За что? — не понимаю я.

Он опускает взгляд, его глаза останавливаются на моих перепачканных руках.

— Я обещал защитить тебя. А оказался здесь, в цепях. Беспомощный. Я не смог…

— Не говори так, — перебиваю я резко. — Ты выжил. Ты держался. Только так мы можем победить — если будем живы оба. — Я приподнимаю его подбородок, заставляя встретиться со мной взглядом. — В том, что с нами случилось, нет нашей вины. Она вся — на нём. Только на нём.

Мы молча смотрим друг на друга в полумраке чердака, и наши дыхания, сперва сбивчивые и частые, постепенно синхронизируются, находят общий, уставший ритм. Этот момент тишины, этого воссоединения — всё. Я никогда до конца не осознавала, как сильно он мне дорог, как глубоко вошёл в мою израненную душу, пока не столкнулась с реальностью его потери.

От мысли, что он здесь, со мной, моё сердце разрывается на части, и я на мгновение позволяю себе представить, как могла бы провести остаток дней, купаясь в этой странной, дикой, всепоглощающей любви, что он мне дарит. Но я не могу мешкать. Если Рочестер действительно где-то рядом и выжидает момент для удара, каждая секунда на счету.

Я осторожно провожу большим пальцем по рассечённой губе Роланда.

— Ты можешь идти? Насколько серьёзно ты ранен?

Он медленно разминает запястья, на которых остались глубокие, кровавые