Амнезия. Играя без правил - Сэлли Собер
— Это… моя комната? — спрашиваю, медленно оборачиваясь, пытаясь уловить хоть отголосок узнавания.
— Да, — кивает Влас. — Ты всегда говорила, что модерн даёт ощущение упорядоченной свободы. Никаких лишних деталей, но каждая вещь — как часть единого организма. Ты называла это "живой геометрией".
Я подхожу к окну, провожу рукой по подоконнику из полированного мрамора. Взгляд цепляется за небольшую фотографию в простой деревянной рамке: мы с Власом на фоне моря, я смеюсь, запрокинув голову, а он смотрит на меня так, будто во всём мире нет ничего важнее этого мгновения.
— Я правда это любила? — шепчу, всматриваясь в своё счастливое лицо. — Этот стиль, этот дом… тебя?
Влас делает шаг ко мне, его тень ложится на мрамор подоконника.
— Что значит любила? Ты любишь. Просто не помнишь.
Я оборачиваюсь к нему, всматриваюсь в лицо — в эти два разных глаза, которые раньше, видимо, умели меня завораживать. Синий — холодный, как зимнее море, и карий, с золотистыми крапинками, тёплый, почти домашний. Сейчас они оба смотрят на меня с какой-то затаённой болью.
— Как я могу знать, что люблю, если не чувствую этого? — спрашиваю тихо. — Если каждое твоё слово, каждый взгляд, каждая деталь этого дома — как чужой язык, который я не могу прочесть?
Влас опускает взгляд, проводит рукой по краю подоконника — медленно, будто ищет опору. Впервые он кажется не властным хозяином положения, а человеком, который тоже чего-то боится.
— Почувствуешь. Я заставлю тебя почувствовать это снова. — Касается меня. Впервые за это время он прикасается ко мне. Легонько, одними подушечками пальцев к щеке. Но меня прошибает таким ударом тока, что я чувствую разряд с головы и до пят. — Моя Аделина...
Глава 6. За чертой
Влас.
Нравится наблюдать за её растерянностью. За её паникой. За страхом. Я наслаждаюсь этим. Питаюсь.
Он скользит по её лицу, этот страх, — как тень от облака по траве: то сгущается, то рассеивается, но не уходит совсем. Аделина пытается держать себя в руках, сжимает пальцы, отводит взгляд, будто ищет опору в этих стенах, в мебели, в картинах. Но ничего не помогает. Она потеряна. И в этой потере — моя власть.
Я делаю шаг назад, даю ей пространство. Пусть дышит. Пусть пытается собрать себя по кусочкам. Её вопросы — острые, колючие — пока ещё не опасны. Она ещё не видит всей картины. Не понимает, что каждое её воспоминание — как ключ, который может открыть не только дверь к прошлому, но и к тому, что я так тщательно прячу.
— Я хочу есть. — Говорит тихо, оглядывая меня из под опущенных ресниц.
В её голосе — не каприз, а какая-то детская растерянность. Будто она и сама не ожидала, что скажет это. И теперь ждёт моей реакции, затаив дыхание.
— Дойдёшь до кухни, или сказать, чтобы тебе принесли? — Спрашиваю, получая огромное удовольствие от её лица. На нём целая гамма чувств. От растерянности до крохотного веселья.
— Дойду. — Булькает.
— Отлично, — киваю, стараясь не выдать внутреннего торжества. — Я провожу.
Она вскидывает голову, в глазах — настороженность.
— Хорошо. Идём.
Мы выходим в коридор. Аделина идёт чуть впереди, я — на два шага позади. Она оглядывается по сторонам, задерживает взгляд на картинах, на вазах с цветами, на дверных ручках. Каждый её взгляд, каждый поворот головы — попытка зацепиться за что-то знакомое.
— Красиво у нас… — бормочет, скорее себе, чем мне. — Или это не «у нас», а просто «здесь»? Я не помню.
— У нас, — мягко поправляю я. — Это наш дом. Ты сама выбирала эти картины. Говорила, что абстрактное искусство помогает тебе думать.
Она хмурится, проводит рукой по стене.
— Правда? Не чувствую никакой связи. Всё чужое.
Мы сворачиваем за угол. Перед нами длинная галерея с панорамными окнами. За ними — сад, подстриженные кусты, дорожка, ведущая к беседке.
На кухне я командую повару приготовить для моей новой гостьи что-нибудь особенное. А сам предлагаю Аделине устроиться за кухонным столом.
Она медленно подходит, садится, опирается локтями о стол, подпирает подбородок руками. Взгляд снова устремлён в сторону беседки.
Тем временем Антонио ставит перед ней тарелку с омлетом, украшенным микрозеленью, рядом — тосты, фрукты, стакан фреша. Аромат кофе заполняет пространство.
— Выглядит потрясающе, — шепчет, но не спешит брать вилку. — Но я не уверена, что смогу это съесть.
— Почему? — спрашиваю мягко.
— Потому что всё это… слишком идеально. Слишком продуманно. Как декорация. И я… я не знаю, вписываюсь ли в неё.
В её голосе — не каприз, а настоящая боль. Боль человека, потерявшего себя.
— Прекрати. — Жёстким тоном. — Переигрываешь, мышка. — Терпение моментально заканчивается. — Это всего лишь амнезия. Дом твой. Я твой. Что тебе ещё надо?
— Я. Мне нужна сама я. — Хмурит нос и берёт тост с тарелки. Откусывает. — Вкусно. Но... Я не уверена, люблю ли я это...
— Любишь. — Говорю уверенно. — Поверь мне.
— Я не могу верить незнакомому человеку. — Вздергивает подбородок.
— Я твой муж! — Уже рычу. Не думал, что девчонка сможет вывести меня из себя всего за один день полного сознания.
— Но я тебя не знаю. — Отвечает спокойно. — Всё, что было между нами, стёрлось. Я не люблю тебя. Не хочу быть с тобой. Не хочу находиться в этом доме. Я чувствую себя чужой.
— Иди в комнату, Аделина. — Встаю. — Сейчас же.
— Почему ты указываешь мне? — Брови съезжаются на переносице. — Если это мой дом, то я могу находиться там, где захочу. Разве нет? — Левая бровь выгибается в усмешке.
— У нас... Весьма другой уровень отношений. — Выдыхаю. — Жаль, что ты ничего не помнишь.
— Что значит другой? Я что, твоя половая тряпка?! — Вскрикивает, удивляя не только меня, но и Антонио.
— Что-то вроде того. — Пожимаю плечами. — Что-то вроде того...
— Тогда я тебя разочарую! — Фыркает, взмахивая волосами. — Если прошлая я целовала тебя в жопу, то нынешняя я может подставить тебе свою! — Глаза сверкают той самой искрой, что раньше горела в глазах её отца. — Если тебе что-то не нравится — можешь уходить! Или я... Я могу уйти.
— И куда ты пойдёшь? — Этот разговор начинает меня откровенно веселить. — Ты не помнишь, но я тебе скажу — ты сирота. У тебя нет ни дома, ни семьи. Никого, кроме меня. Я единственный родной человек в твоей жизни, Аделина.
— Был. — Поправляет уверенно. — Ты был единственным родным человеком. Теперь у меня нет никого. И знаешь... Я как-нибудь привыкну к этой мысли.
— Мышка... — Цежу сквозь зубы и
