Измена: Заполярный Тиран - Магисса
Он довез меня до ближайшей охотничьей избушки, растопил печку, отвинтил крышку старого армейского термоса.
— Держи. Горячий чай.
Мы сидели молча, слушая, как завывает ветер за тонкими стенами. Он не задавал лишних вопросов, но я чувствовала его внимательный взгляд в полумраке, освещенном лишь пламенем печки.
— Зимник в этом году поздно открывают, — сказал он как бы невзначай, глядя на огонь. — Техника у подрядчиков барахлит. И с радиосвязью сейчас перебои, особенно в пургу. Лучше пользоваться спутниковым телефоном, если есть возможность. Да и то не всегда берет.
Он говорил о простых, бытовых вещах, но я понимала — это информация. Бесценная информация для той, кто планирует побег. Он помогал. Рискуя. Почему? Я подняла на него глаза, встречаясь с его спокойным, прямым взглядом. В нем не было жалости, только какая-то мужская солидарность и… теплота, которой мне так не хватало. Хрупкое, невысказанное доверие повисло между нами в густом воздухе маленькой избушки.
Домой меня доставил Тихон, передав «из рук в руки» встревоженному водителю-охраннику. Родион ждал меня в гостиной. Он стоял у камина, спиной к огню, его лицо было непроницаемой маской, но я видела, как ходят желваки на его скулах.
— Заблудилась? — его голос был обманчиво спокоен. — Я чуть с ума не сошел от беспокойства, Феврония. Ты отсутствовала слишком долго. Слава богу, Медведев оказался рядом. Говорят, он нашел тебя в какой-то заброшенной избушке… Что ты там делала одна?
Он подошел ко мне вплотную, его глаза впились в мое лицо. Я чувствовала запах дорогого алкоголя, исходящий от него.
— Фотографировала, — тихо ответила я, стараясь не отводить взгляд.
— Фотографировала? В метель? В заброшенной лачуге? Или ждала кого-то? Может быть, нашего доблестного спасателя? — его голос сочился ядом. Ревность. Уязвленное самолюбие собственника. — Ты стала слишком часто искать уединения, Феня. Слишком часто смотреть по сторонам. Не забывай, кому ты принадлежишь.
Его рука властно легла мне на плечо, пальцы сжали его почти до боли. Это было предупреждение. Угроза. Я стояла неподвижно, чувствуя, как внутри снова все закипает от ненависти. Он не успокоится, пока не сломает меня окончательно. Или пока я не вырвусь.
* * *
Поздней ночью, когда Родион уже спал, я сидела в своем кабинете при свете настольной лампы. На карте появились новые пометки, сделанные на основе слов Тихона. Шанс появился, пусть и призрачный.
Внезапно мой старый телефон, лежащий рядом, тихо завибрировал. Сообщение. Незнакомый номер. Сердце подпрыгнуло.
«Феврония, здравствуйте. Это Платон. Видел сегодня потрясающую аврору над станцией, когда метель утихла. Если интересно, могу завтра скинуть необработанные данные спектрального анализа. Уверен, вас как фотографа это может заинтересовать. Спокойной ночи».
Простое, невинное сообщение от увлеченного ученого. Но оно пришло так вовремя, словно знак из другого мира. Мира, где люди делятся знаниями, а не угрозами.
Я посмотрела в окно. И замерла. Внизу, в глубокой тени от дома, на мгновение мелькнула темная фигура. Высокая, знакомая. Тихон? Что он здесь делал? Он посмотрел на мое окно, потом быстро повернулся и исчез во тьме. Ни звука, ни сигнала. Просто молчаливое присутствие.
Что это значит? Предупреждение? Предложение помощи? Наблюдение?
Сообщение от Платона. Безмолвная фигура Тихона в ночи. Два разных сигнала, два разных мира, два разных мужчины. Один предлагает интеллектуальное бегство, другой — практическую, но опасную помощь здесь, на месте. Выбор. Какой путь выбрать? И можно ли доверять хоть кому-то в этом ледяном аду?
Я потушила лампу, но сон не шел. Опасность становилась все более реальной, а будущее — все более туманным и пугающим.
Глава 3
Удушье
Красный свет фонаря в моей фотолаборатории заливал все нереальным, тревожным светом, превращая знакомые предметы — увеличитель, кюветы с реактивами, сушилку для отпечатков — в декорации к какому-то мрачному спектаклю. Я склонилась над столом, где были разложены мои сокровища и мои страхи: подробные, вручную доработанные карты местности, распечатки спутниковых снимков окрестностей Полярных Зорь, которые я ухитрилась раздобыть под предлогом планирования сложных фотомаршрутов для новой серии работ.
Пальцы, чуть дрожащие от холода и напряжения, обводили тонким карандашом извилистые линии ручьев, заштриховывали крутые склоны, ставили крошечные крестики там, где я помнила или предполагала наличие заброшенных охотничьих избушек, геологических балков — потенциальных укрытий. Вот здесь — топь, даже зимой коварная под снегом. Здесь — ледник, опасный своими трещинами. А здесь — узкий перевал, который может стать ловушкой во время метели.
Побег. Это слово больше не казалось абстрактной мечтой. Оно обретало плоть и кровь, требовало расчета, планирования, холодной головы. На отдельном листе я составляла список необходимого: термобелье, непромокаемая верхняя одежда, спальник, рассчитанный на экстремальный минус, лыжи, спички в герметичной упаковке, нож, аптечка, высококалорийная еда — сублиматы, орехи, шоколад. Старый компас. Мой верный «Nikon» — он тоже пойдет со мной, его объектив был моим единственным верным свидетелем и союзником все эти годы. И конечно, карта. Вес рюкзака обещал быть немалым, а каждый грамм здесь, на краю земли, мог стоить жизни.
Я перебирала старые фотографии, сделанные в разные сезоны во время моих одиночных вылазок — единственных глотков свободы, разрешенных мне Родионом. Вот летняя тундра, обманчиво яркая, покрытая ковром из цветов и мхов. А вот тот же пейзаж зимой — бескрайнее белое безмолвие, где горизонт сливается с небом. Я всматривалась в детали, пытаясь вспомнить то, чего нет на картах: как быстро течет этот ручей весной, где снег зимой глубже, в каком из распадков ветер свирепствует меньше всего.
Тундра — моя тюрьма, мой враг. Но она же — мой единственный путь к спасению. Я должна была заставить ее служить мне. Страх перед неизвестностью, перед стихией, перед одиночеством боролся во мне с обжигающей решимостью вырваться из этой клетки.
Позже, уже глубокой ночью, я лежала в нашей огромной, холодной спальне, глядя в потолок невидящими глазами. Я притворялась спящей, когда вернулся Родион. От него, как всегда, пахло морозом, дорогим виски и едва уловимым, но таким узнаваемым запахом чужих женских духов, которые он даже не пытался скрыть. Наверное, считал это еще одним проявлением своей власти — я должна была знать и молчать.
Он разделся в темноте, двигаясь с привычной уверенной бесшумностью хозяина, и лег рядом. На мгновение воцарилась тишина, нарушаемая лишь его ровным дыханием и стуком моего сердца где-то в горле. А потом его рука легла мне
