Измена: Заполярный Тиран - Магисса
— Нет, Фея! — Тихон вскочил, его лицо исказилось от протеста и страха за меня. — Слишком опасно! Я не позволю тебе снова рисковать!
— Это единственный способ, Тихон, — я тоже встала, подошла к нему вплотную. — Я знаю его. Я знаю его слабости. Его тщеславие, его жажду власти, его потребность унижать. Мы можем это использовать. Мы заставим его прийти туда, куда мы захотим. Туда, где у нас будет преимущество. Где мы сможем записать его слова, его признания. Где его смогут взять с поличным те, кто нам верит. Я должна это сделать. Для нас. Для всех, кого он растоптал.
Я смотрела в его глаза, и он видел мою решимость. Он боролся с собой — его инстинкт защитника кричал «нет», но его разум понимал, что я, возможно, права. Игнат молча кивнул, соглашаясь. Платон, бледный, но с горящими глазами, тоже кивнул:
— Я… я могу помочь. С организацией… ну… «утечки» информации. Чтобы он поверил.
Тихон тяжело вздохнул, провел рукой по лицу. Потом взял мои руки в свои, его взгляд был полон боли, но и гордости.
— Хорошо, Фея, — сказал он глухо. — Мы сделаем это. По-твоему. Но я буду рядом. Каждую секунду.
План был дерзким, рискованным, почти безумным. Наш московский контакт помог «слить» информацию через подставные каналы — якобы Феврония Лазарева скрывается в заброшенном охотничьем домике в глухой карельской тайге, недалеко от финской границы, раненая, одна, на грани нервного срыва, готова сдаться, но боится официальных властей, хочет «поговорить» лично с мужем.
Локация была выбрана не случайно — старый, полуразрушенный дом на берегу лесного озера, куда можно было добраться только на вертолете или вездеходе. Место, где Родион мог чувствовать себя хозяином положения.
Мы прибыли туда первыми, за несколько дней до «назначенной» даты, благодаря помощи старосты поселка и его людей. Тихон, Игнат и я. Платона мы уговорили остаться в поселке — он был слишком слаб для финальной схватки, но его помощь была неоценима в подготовке: он помог установить скрытые камеры и микрофоны, которые передал нам человек из Москвы, и наладить канал связи с ним и группой захвата, которая должна была ждать сигнала неподалеку.
Ожидание было пыткой. Мы сидели в холодном, пустом доме, прислушиваясь к каждому шороху, проверяя оборудование, готовясь к встрече. Ночи были самыми тяжелыми. Мы с Тихоном лежали рядом на старом матрасе, укрывшись всеми одеялами, которые смогли найти.
Мы не говорили о том, что нас ждет. Мы говорили о будущем. О том, как будем жить, когда все закончится. О доме у моря или в горах. О детях. О простых вещах — о тишине, о свете, о возможности дышать свободно. Мы целовались — долго, нежно, отчаянно, пытаясь в этих поцелуях найти забвение и силы для последнего боя.
И вот он прилетел. Вертолет — другой, больше и дороже прежнего — приземлился на поляне перед домом. Из него вышел Родион. Один. Без охраны. Он был одет в дорогой охотничий костюм, но держался так, словно это был его личный кабинет. Он был уверен в себе, в своей власти, в том, что я сломлена и приползла к нему на коленях.
Он вошел в дом. Я ждала его в единственной комнате, сидя на старом стуле у окна. Он остановился на пороге, оглядел меня с головы до ног — бледную, худую, но не сломленную. В моих глазах не было страха, только холодная, тихая ненависть.
— Ну здравствуй, дорогая, — протянул он с кривой усмешкой. — Наигралась в свободу? Приползла обратно? Я же говорил, от меня не убегают.
— Я не приползла, Родион, — ответила я ровно, мой голос не дрогнул. — Я пришла закончить это.
— Закончить? — он рассмеялся. — Это я здесь все заканчиваю и начинаю! Ты моя! Всегда была и будешь! Ты просто глупая, непослушная вещь, которую нужно было проучить!
— Вещь? — я медленно поднялась. — Ты убивал людей, Родион. Ты травил землю ядом. Ты воровал у своей страны миллионы. Ты избивал и унижал меня годами. И ты называешь меня вещью? Нет. Это ты — не человек. Ты — монстр. И твое время кончилось.
Он отшатнулся, его лицо исказилось от ярости и удивления. Он не ожидал такого отпора. Он привык видеть во мне страх.
— Да как ты смеешь⁈ — взревел он, делая шаг ко мне. — Я тебя уничтожу! Сотру в порошок!
И тут он начал говорить. Выплескивать всю свою грязь, всю свою злобу, все свое самодовольство. Он хвастался своими преступлениями, своей властью, своей безнаказанностью. Он оскорблял меня, угрожал Тихону, которого считал уже мертвым или беспомощным. Он не видел скрытых камер. Он не знал, что каждое его слово записывается. Он сам рыл себе могилу.
Когда он подошел ко мне вплотную, замахнувшись для удара, дверь распахнулась. На пороге стоял Тихон. А за ним — Игнат и люди в форме спецназа.
Родион замер, его лицо стало пепельным. Он понял. Понял, что это ловушка. Что он проиграл.
Он попытался метнуться к окну, но Тихон был быстрее. Короткий, жесткий захват — и Родион оказался на полу, его руки были заломлены за спину. Он рычал, извивался, как пойманный зверь, но его хватка была железной.
— Все кончено, Лазарев, — сказал Тихон тихо, но так, чтобы слышал только он. — Для тебя все кончено.
Родиона уводили. Он не смотрел на меня. Его лицо было маской бессильной ярости и унижения. Он был повержен.
Я стояла посреди комнаты, чувствуя, как дрожат колени. Тихон подошел ко мне, обнял крепко, прижал к себе.
— Теперь все кончено, Фея, — прошептал он мне в волосы.
Я уткнулась лицом в его грудь, и слезы, которые я так долго сдерживала, хлынули потоком. Но это были слезы не горя, а облегчения. Огромного, безграничного облегчения.
Эпилог
Прошел год. Или чуть больше. Время перестало быть врагом, перестало отсчитывать секунды до следующего удара, следующей угрозы. Оно снова стало просто временем — текучим, спокойным, наполненным светом и тишиной.
Я стояла на деревянном крыльце нашего небольшого дома, вдыхая чистый, морозный воздух.
Дом притулился на берегу огромного, скованного льдом озера, окруженного вековыми соснами, чьи заснеженные лапы рисовали на фоне бледного неба причудливые узоры. Не Полярные Зори. Совсем не
