Твое любимое чудовище - Кира Сорока
На что я вообще рассчитывала?
«Ты — моя», — подкидывает воспоминания больной мозг.
Да, он это тоже говорил.
А после твердил, что я должна уехать.
И мы переспали.
Я запуталась…
Филипп выходит из машины первым, даже не удостоив меня взглядом. А я пялюсь ему вслед и сижу на месте.
Может, попросить Игоря отвезти меня куда-нибудь? К Жене в общагу?
Нет.
Может, и правда стоит отужинать с Сабуровым-старшим, чтобы узнать, как связаться с Марком. Я всё ещё надеюсь на его помощь с комнатой в общаге.
Иду в дом.
На ужин спускаюсь в восемь. Нинель уже накрыла на стол.
Сажусь на своё обычное место — с краю, поближе к выходу.
Всеволод уже за столом. В идеально отглаженной рубашке, с бокалом красного вина, от которого по комнате плывёт терпкий виноградный запах. Вновь отмечаю, как он ухоженно и моложаво выглядит для своих лет. Аккуратная седина на висках, ровный загар, тяжёлые часы на запястье. Красивый мужчина, если не знать, что за этим фасадом.
Я пока не знаю, но чувствую.
— Ульяна, — он поднимает на меня взгляд и улыбается. — Рад, что ты с нами. Как успехи в академии?
— Хорошо, спасибо.
— Нинель говорит, ты очень старательная. Это похвально.
Тётя сидит напротив, ковыряет вилкой салат и не поднимает глаз. Как прислуга, которой разрешили сесть за хозяйский стол.
Уверена, что ничего о моей старательности она ему не говорила.
Всеволод продолжает что-то вещать, но я не вслушиваюсь, потому что его взгляд живёт отдельно от слов. Слова про учёбу и академию, а взгляд скользит по моей шее, задерживается на ключицах. Мимолётно, почти незаметно. Но я замечаю. И внутри всё сжимается.
Внезапно слышу звук шагов на лестнице.
Поднимаю глаза и вижу Филиппа в дверном проёме столовой.
Он ни разу не ужинал здесь при мне. Ни разу. А сейчас стоит, привалившись плечом к косяку, и оглядывает стол так, будто зашёл в чужой дом.
Нинель замирает с вилкой на полпути ко рту. Всеволод медленно откидывается на спинку стула.
— О, — произносит он. — Какая честь.
Филипп не отвечает. Молча проходит к столу, выдвигает стул напротив меня и садится. Движения ленивые, расслабленные, но я вижу, как напряжена его челюсть. Как подрагивает жилка на виске.
Он не смотрит на отца. Не смотрит на Нинель. Не смотрит на меня.
Берёт вилку, накалывает кусок мяса, отправляет в рот. Жуёт. Молча.
Тишина такая, что слышно, как потрескивают дрова в камине.
— Присоединяйся, конечно, — Всеволод делает широкий жест рукой, хотя Филипп уже сидит. — Давно ты не радовал нас своим обществом.
— Угу, — роняет Филипп с набитым ртом.
Всеволод отпивает вино. Переводит взгляд на меня.
— Ульяна, ты бледная, — говорит он. — Плохо себя чувствуешь?
— Всё нормально.
— Точно? Может, Нинель приготовит тебе чай с мёдом?
— Нет, спасибо, я…
— Она сказала — нормально, — обрывает его Филипп, не поднимая взгляда от тарелки.
Всеволод смотрит на сына, и в его глазах мелькает что-то холодное, расчётливое.
— Я беспокоюсь за нашу гостью, — произносит он мягко.
Филипп поднимает взгляд. Впервые за вечер. И этот взгляд — пустой, стеклянный, мёртвый. Ни злости, ни вызова. Просто ничего.
Два Сабуровых смотрят друг на друга через стол, и я чувствую, как мои нервы сейчас просто лопнут от напряжения.
— Спасибо за ужин, — бормочу, вставая. — Мне нужно позаниматься.
Никто не останавливает.
Выхожу из столовой, поднимаюсь по лестнице, закрываю дверь своей комнаты.
Выдыхаю.
Руки трясутся.
Пытаюсь зарыться в конспектах по маркетингу. Буквы плывут перед глазами. Перечитываю один абзац четыре раза и не понимаю ни слова.
Бросаю.
Ложусь на кровать, смотрю в потолок. За окном темнеет. Часы на телефоне показывают девять, потом десять. Отключаюсь…
И быстро включаюсь от плохого сновидения.
Или не быстро… За окном уже тьма кромешная.
В горле пересохло, а я забыла налить себе стакан воды.
Можно попить воды из-под крана, но хочется чего-то другого.
Выглядываю из комнаты. В коридоре темно и пусто.
Спускаюсь на кухню. Открываю холодильник — лицо обдаёт холодным светом и запахом еды. Нахожу коробку яблочного сока, наливаю в стакан.
Пью, прислонившись спиной к столешнице, и постепенно успокаиваюсь. Тишина, темнота, холодный сок — почти медитация.
— Не спится?
Стакан чуть не выскальзывает из рук. Отшатываюсь, сок плещет на пальцы.
Филипп стоит в дверях.
Давно он там стоит?
— Ты меня напугал, — выдавливаю, прижимая стакан к груди.
— Привычка.
— Пугать людей?
— Да.
Молчим. Я не понимаю, должна ли ещё что-то говорить. Мы вроде как наконец больше не пересекаемся. У него своя жизнь, у меня своя. Как я того и хотела. В самом начале.
Но на ужине он повёл себя странно. Так, словно хотел показать отцу, что между нами что-то есть.
Филипп неторопливо приближается ко мне, и внутренности скручиваются в узел от страха и предвкушения.
— Ульяна, — говорит он вкрадчиво, замирая в полуметре. — Не ходи по ночам по этому дому.
Что?
Это всё, что он хочет сказать?
— Не буду, — киваю я, ставя стакан на столешницу. — Буду вести себя тихо. Так, чтобы ты меня даже не видел.
Собираюсь уйти.
А Филипп рывком притягивает меня к себе за запястье, второй рукой хватает за затылок и целует. Жёстко, жадно, голодно. Так, будто злится на себя за то, что не смог удержаться.
Вжимает меня спиной в столешницу. Его пальцы стискивают мои бёдра, забираются под футболку, обжигая кожу. Задирает ткань выше, выше. Его губы съезжают на шею, зубы прихватывают кожу, и из меня вырывается стон, который я не успеваю сдержать.
Рывок, и я уже сижу на столешнице, а Филипп вклинивается между моих ног. И я чувствую это великолепное давление его тела на моё тело. Его твёрдость и как он ею трётся о мой пах.
Его ладони скользят по моим рёбрам. Ещё секунда — и моя футболка окажется на полу. А потом он снимет с меня и шорты, и бельё. И я буду зацелована этими жадными губами. И он будет внутри меня. Горячий, твёрдый, мощный.
Боже мой…
И тут в голове щёлкает. Ясно, трезво и больно.
Опять.
Опять он возьмёт то, что хочет. Прямо здесь, на кухне, в темноте. А потом уйдёт. Исчезнет на три дня. На неделю. Будет смотреть сквозь меня, как сквозь стекло. А я останусь одна, с его запахом на коже и дырой в груди.
Нет.
Упираюсь ладонями ему в грудь и толкаю. Сильно. Со всей злостью, которая копилась эти дни.
Филипп отшатывается. Его руки
