Ищу фиктивного мужа! Срочно - Ники Сью
— Ты поняла, что он мудак? — догадывается Донской. Мне же остается только грустно усмехнуться.
— У меня была задержка, и он очканул, — я беру бутылку и подливаю себе сама. — Было смешно, когда я узнала, что это просто проблема по-женски. Но возвращать его не стала. Это был его выбор, а я не сторонник идти против чужих убеждений.
— Надюша, главное помни, что баба ты красивая, самый сок, и пусть мужики перед тобой напрягаются. Даже в койке, а не наоборот.
— Неплохой совет…
— Обращайся.
Донской поднимает свой стакан, кивает мне с улыбкой, и мы, чокнувшись, выпиваем. Виски обжигает горло, но я не морщусь — мне нравится его вкус. Сладкий. Как шоколад, который так давно хотелось попробовать.
Мы продолжаем болтать о пустяках, и с каждым глотком я чувствую, что алкоголь мягко растекается по венам. Мысли начинают путаться в голове, жар усиливается, охота раздеться или вылить на себя ведро ледяной воды.
Черт… кажется, мой порог выпитого остался позади.
Решаю, что пора притормозить.
— Я… Мне, пожалуй, хватит. Голова немного шальная, надо принять таблетку, — бормочу, поднимаясь, но пол под ногами словно качается, и я теряю равновесие.
Каким-то чудом не падаю, спасибо Диме, что мгновенно оказывается рядом. Его руки крепко ловят меня за талию, и я чувствую тепло его ладоней сквозь тонкую ткань сарафана.
Донской смотрит на меня — слишком долго, пристально, будто находится на пределе. Я вот точно именно там. А потом, без предупреждения, Дима вдруг наклоняется и целует меня в губы. И я… отвечаю ему.
Глава 27 — Дима
Мозг отключается, будто кто-то дает ему мощную команду, мол, иди дружок — погуляй в стороне, пока взрослые развлекаются. И в тот момент, когда Надюша оказывается в моих объятиях, я плыву. Как отбитый. Смотрю на нее и не могу ничего с собой поделать. Хочу ее. Блядь. Просто до ненормального. Может, конечно, в алкоголе дело, а может, я двинулся, но член уже по стойке смирно, ему аж тесно в боксерах.
И я, наплевав на все, наклоняюсь и впиваюсь в сочные губы. Наполняю ее рот собой до такой степени, что от соприкосновения наших языков меня будто током прошибает. Охуенно. Яйца горят от желания затрахать эту девчонку, пока спальня не наполнится ее криками от полученного оргазма.
Надюша, к моему счастью, не сопротивляется. Наоборот жмется ко мне, словно родная, и ближе меня у нее никого нет. Ну а я нагло принимаю эту близость. Подхватываю ее под бедра, сжимая с такой силой ягодицы, будто изголодавшийся мужик. Тащу в спальню и уже ни о чем не думаю.
Опускаю ее на ноги в комнате, и мы, не переставая обниматься, практически сдираем друг с друга одежду. Мы как звери, что сто лет не жрали мяса, только голод у нас — у меня уж точно — далеко не физического характера. Я слишком долго сгорал от желания к этой женщине, и теперь вены аж кипятком заливает от переизбытка эндорфина.
Падаем на кровать обнаженные, ее твердые соски упираются в мою грудь, и я начинаю ласкать их губами, языком, пока Надя сладко постанывает. Твою мать! От ее ангельского голоска, что звучит круче любой симфонии, у меня дергается член. Чувствую, как в моих объятиях Надюша дрожит, как ее пальцы перебирают мои волосы. Она горит, я тоже.
— Дима… — шепчет сладко, а меня штырит не по-детски от того, с какой интонацией она произносит мое имя. Я точно всего лишь под градусом? В вискаре не было чего-то из серии запрещенки?
Опускаюсь между ее бедер, впиваясь ртом в сладкую киску. Вкусная! Блядь, такая охуенная, что я готов сожрать ее. Целую, лаская языком, накачиваю собой и своим возбуждением.
— Дима… Господи! — переходит на едва слышный крик моя девочка. Выгибается, ерзает, разжигает ураган в моей груди. А когда я нажимаю на вершинки ее сосков и при этом краем глаза поглядываю, то замечаю, как Надя кусает от наслаждения губы. И все — меня рвет.
Отрываюсь от Надюши, дергаю ручку ящика, вытаскиваю оттуда коробку с защитой. Спешно натягиваю на член латекс и при этом продолжаю смотреть на обнаженного ангела. Балдею. Дурею. Все вместе.
— Какая ты… — пьяным языком шепчу, пристраиваясь пахом между ее бедер.
Рывок. Такой необходимый и сильный, что у Надюши вырывается громкий, протяжный стон. Затем еще и еще. Я упираюсь руками в подголовник кровати. Надя стонет, ее пальцы скользят по собственной груди, сжимая упругие изгибы, теребя соски, пока она кусает губы, которые я только что и сам кусал.
— Моя девочка, — не сдерживаюсь, нашептывая ей это на ухо. Опускаю руку и нащупываю пальцами ее возбужденный клитор. Глажу его мягко, нежно. Хочу, чтобы она кайфовала от моих прикосновений, и я ее не отпущу, пока не добьюсь своего.
— Господи, Дима… черт, — ее ногти впиваются в мою спину, и я возвращаюсь к Надиным губам. Впиваюсь в них грубым, жадным, требовательным поцелуем. И нас накрывает. По полной. Улетаем прямо в космос. Каким-то чудом почти одновременно. Комнату заполняет ее стон и мое рычание. И я совру, если скажу, что это не лучший в моей жизни секс. От которого аж сердце молотом долбит, до того меня раскатало.
Несколько минут еще медленно двигаюсь, целую ее милое личико, а потом блаженный перекатываюсь на пустую сторону кровати. Поглядываю боковым зрением на Надю, она с довольной улыбкой лежит, устало зевает. Кажется, за день мы оба чертовски устали. И после стольких выпитых рюмок нас не хило так клонит в сон.
Поднимаюсь, с неохотой надеваю, боксеры и снова плюхаюсь на подушку.
— Ты не против? — спрашиваю, повернувшись на бок к Надюше. А сам взглядом пожираю ее еще не до конца расслабленную грудь и зацелованные припухшие губы. Никогда прежде женщина не казалась мне настолько идеальной. И никогда мне не хотелось так скоро второго, а то и третьего раза.
— Нет, но я без сил, — на ее щеках легкий румянец.
— Я тоже. Вискарь дает свое.
— И работа тоже, — добавляет Надя. — Тогда… спокойной ночи?
— Ты бы оделась, — кивком показываю на ее грудь, облизнувшись.
— Ой, точно… блин, я… слишком перебрала.
Надюша поднимается, пошатываясь, и хватает мою майку, что валяется на полу. На автомате она натягивает ее на себя, затем ложится на бок рядом со мной, только спиной поворачивается. Гаснет свет. А мой член так наливается возбуждением, только от одной мысли, что мы так близко, и на Наде нет трусиков. Она их не надела, будто
