Никому не говори - Марина Зимняя
— Нет, не вижу, — сверху учебников летит толстая общая тетрадь для всех предметов сразу.
— Ты же взрослая девушка!
— Ты знаешь, что я не хочу ходить в школу! Не лезь ко мне со своими нравоучениями, ладно? Скажи спасибо, что я вообще ношу это все с собой!
— Это нужно в первую очередь тебе!
— Мне не нужно! Я не хочу! Мне противно здесь находиться! Я ненавижу этот дом! Ненавижу школу! Ненавижу отца, из-за которого я здесь! Ненавижу маму, которой на меня наплевать! Оставь меня в покое, пока я не возненавидела тебя!!
— Джерри! Что ты такое говоришь⁈
— Уйди! Оставь меня в покое! — слезы бегут по щекам. Вытираю глаза запястьями. Я до сих пор чувствую резь в глазах, поэтому слез выскальзывающих из глаз гораздо больше чем должно быть. Бабушка делает шаг ко мне, я отступаю назад. — Я сказала уйди и оставь меня в покое! Всем плохо! Маме плохо! Герману плохо! Одной мне хорошо!! Одна я всем что-то должна! Уйди!
В выходные я слушала бабушкины нотации по поводу того, что я должна учиться. Учиться именно в школе, потому что так хочет отец. Колледж он мне оплачивать не станет, а бюджетное место мне не светит ни в этом, ни в следующем году. Пока я учусь он помогает нам финансово. Сдаю экзамены, поступаю в университет, за который он согласен платить, живу дальше на его обеспечении, это его условие. Брошу учебу, мы останемся без средств к существованию. На бабушкину пенсию мы не проживем. Я несовершеннолетняя, Герман нуждается в терапии, мама ни дня в жизни не работала и работу для нее нужно еще поискать. Бабушка хотела вернуться в школу, но на ее место уже взяли молодую учительницу. Теперь она может пойти разве что гардеробщицей или уборщицей, на край помощником повара в школьную столовую.
Слезы продолжают жечь глаза. Отворачиваюсь. Слышу, как начинает лаять соседский пес. Колхозник вернулся из школы.
— Я погрею тебе обед, — тихо произносит бабушка.
— Не хочу.
— Джерри, прекрати, — она сжимает мои плечи подойдя сзади. — Всем сейчас тяжело.
— Ага, — киваю, дергая плечами, сбрасываю ее руки. — Пожалуй, я схожу на игру, — снова сдергиваю с полки одежду.
— Поешь сначала.
Жду, когда бабушка покинет комнату и только потом начинаю переодеваться. Ощущения меня не подвели. Все тело, особенно бедра и живот в синих пятнах. Я не разглядывала их в ванной, а теперь не могу отвести взгляда от синяков. Сейчас мне кажется, что лучше бы я еще раз перенесла побои, чем снова и снова вспоминала позор, который пережила в прошлое воскресенье.
Глава 23
В хлам изгрызаный колпачок ручки наконец отваливается от корпуса, слетая с резьбы. Стержень проваливается, оставляя вмятину на странице раскрытой тетради.
В комнате полумрак. Сквозь едва заметную щель между темных штор мне виден кусочек двора. Не нашего… соседского. Нашего тоже конечно, но именно часть соседского огорода постоянно магнитит мой взгляд, не позволяя сконцентрироваться на задании. Все тело ломит от тупой, ноющей боли. Пытаюсь отвлечься, вновь и вновь вчитываясь в задание, но ничего не выходит. Взгляд мечется между мелким шрифтом решебника, пустым листом в клетку и узкой прорехой между двух задернутых штор.
Желудок требует ужин, но вместо того, чтобы пойти на кухню и нормально поесть, я сижу на старом деревянном стуле, подтянув колени к груди и грызу соленую соломку, завалявшуюся в моем рюкзаке еще, наверное, с весны.
Бабушка дважды звала меня пообедать. Мама давно вернулась и гремит на кухне кастрюлями. Теперь она все время, что-то готовит. Вероятно, пытается быть полезной. Вот только есть ее стряпню некому. А если учесть то, что ее кулинарные шедевры с каждым днем становятся все менее съедобными, бабушке в пору заводить поросенка.
Некогда хрустящий крекер, стал совсем дубовым, но я упорно не хочу подниматься с места. Яркая вспышка света под навесом соседского двора, заставляет мое тело дернуться, как от удара тока. Я подаюсь вперед и отодвигаю штору на несколько сантиметров в сторону. Одновременно с этим гашу лампу. До слуха доносится лай собаки и бряцание металла об бетон. Этот звук заставляет меня подскочить с места. Колики пробегают по телу от ног, до самой макушки. Я слишком долго сидела в неудобной, неподвижной позе, теперь кажется, что у меня отнимаются ноги.
Концентрирую слух на бряцание металла, подмечая тихий жалобный скулеж.
Его что, посадили на цепь?
Дергаю штору в сторону, полностью открывая окно. Мое внимание словно раздваивается: одно ухо слушает, как мама жалуется на меня бабушке, другое, как жалобно поскуливает Том. Открываю окно, перевешиваясь через подоконник. Мне ни черта не видно. Да и звуки затихли. Пес замолк. Сейчас слышно только кваканье лягушки из канавы, пролегающей вдоль дороги.
Первый порыв выбраться во двор через окно, гасит боль, простреливающая ребра. Надеюсь они не сломали мне их. Эта боль возвращает меня на полдня назад. В голове сами собой рисуются планы возмездия. Я этого так не оставлю. Выловлю их по одной…
Глубоко вдохнув, забираюсь на подоконник. Собираюсь спрыгнуть вниз.
— Джерри! — мама зовет из кухни. — Ты есть сегодня собираешься? — судя по приближающимся звукам, она идет ко мне. Так и есть. Дверь открывается в тот момент, когда я спускаюсь на пол и захлопываю окно. — Давай на кухню, — кивком приглашает меня покинуть комнату.
— Я не голодная, — усаживаюсь за письменный стол.
— Джерри, прекрати! Хватит уже! Ты всю жизнь теперь будешь на меня обижаться.
— Я не обижаюсь на тебя, — принимаюсь переписывать условия уравнения.
Она не помнит всех подробностей своего падения. Думает, что она тихо вернулась домой, искупалась, переоделась, легла спать и проспала больше суток. То, как мы с бабушкой отмывали ее и приводили в чувства осталось за границами ее памяти. Естественно, теперь она недоумевает, от того что я отказываюсь с ней разговаривать. Я просто не могу себя заставить. Мне трудно забыть то, что забыть невозможно. Внутри меня все еще сидят горечь, обида и жгучий стыд.
— Пойди поешь. Ты совсем на себя не похожа стала, — мама собирается опуститься на кровать, и чтобы предотвратить это, я выпаливаю:
— Сейчас приду!
Так и не успев присесть, мама покидает комнату.
В одной кастрюле лежат давно остывшие котлеты. Во второй склеившиеся макароны бантики. Мама продолжает наводить суету на кухне, совершено непонятным мне образом, она умудряется творить вокруг себя вместо порядка хаос. Именно хаос и беспорядок. Иными словами — бардак. Бабушка ведет себя достаточно терпеливо, но даже по ее лицу нет-нет проскальзывает недоумение. Бабушкина
