Измена: Заполярный Тиран - Магисса
Я вцепилась в рукоятки перед собой, чувствуя, как позади меня напряглись его мышцы, когда он заводил мотор.
Мы рванулись в ревущую тьму. Три луча света от наших фар прорезали снежную круговерть, выхватывая лишь призрачные силуэты занесенных снегом улиц Полярных Зорь.
Город казался вымершим, покинутым. Ни огонька в окнах, ни звука, кроме рева наших моторов и дьявольского хохота ветра. Ехать было невыносимо трудно. Тихон вел машину уверенно, но даже его мастерство не всегда спасало от глубоких заносов или внезапных ледяных торосов, скрытых под свежим снегом. Казалась, буря, едва утихнув, снова разрослась во всю свою прыть.
Я сидела, вжавшись в сиденье, пытаясь укрыться от ветра за ветровой заслонкой. Холод пробирал до костей сквозь несколько слоев одежды, лицо горело от мороза.
Но сквозь холод, сквозь страх, сквозь грохот мотора я ощущала его. Его тепло. Оно шло от его тела, от его рук, уверенно сжимавших руль, от самой его ауры спокойной силы и надежности.
Это было иррационально, невозможно — чувствовать тепло посреди бури и смертельной опасности, но я чувствовала. Оно было моим якорем, единственной точкой опоры в этом хаосе. Я закрыла глаза на мгновение, ощутив его тело своей спиной, и позволила себе на секунду забыть обо всем, кроме этого чувства защищенности.
Мы двигались медленно, пробиваясь через город в сторону южной окраины, туда, где, судя по карте Родиона, находилась «Омега».
Но судьба готовила нам новый удар. Сначала закашлял и чихнул мотор снегохода, шедшего замыкающим. Потом то же самое произошло с машиной, ехавшей рядом. А через несколько минут и наша машина заглох, издав последний, жалобный всхлип.
— Топливо, — глухо констатировал Тихон, выключая фару, чтобы сэкономить остатки аккумулятора. — Кончилось. Расчет был неверным, или в баках было меньше, чем думали. Приехали.
Мы стояли посреди занесенной снегом улицы, окруженные мертвыми, темными зданиями. «Омега» была еще очень далеко. Возвращаться в дом Родиона — безумие. Идти пешком в такую погоду — верная смерть.
— Больница, — сказал один из людей Тихона, седой боец по имени Игнат. — Она здесь, за углом. Там должен быть свой генератор, запасы. И люди. Может, переждем там пик бури?
Это был единственный разумный вариант. Бросив бесполезные машины, мы двинулись дальше пешком, проваливаясь в глубокий снег, борясь с ветром, который, казалось, стал еще злее. Платон снова ослабел, его пришлось почти нести, поддерживая с двух сторон.
Здание больницы — невысокое, функциональное, как и все в этом городе — показалось нам спасительным ковчегом посреди бушующего океана. В окнах тускло горел свет, из трубы шел дымок — генератор работал. Дверь оказалась не заперта.
Внутри было относительно тепло, пахло лекарствами, хлоркой и… тревогой. В небольшом холле и коридорах собралось несколько человек — пара медсестер в белых халатах поверх теплых свитеров, пожилой врач с усталым лицом, несколько местных жителей, видимо, застигнутых бурей или пришедших за помощью. Они смотрели на нас — заснеженных, вооруженных, с измученным Платоном на руках — с нескрываемым страхом и недоверием.
Тихон шагнул вперед.
— Мы из МЧС, — сказал он спокойно, но властно, показывая какое-то удостоверение, которое достал из внутреннего кармана. Хотя его люди явно не были похожи на обычных спасателей. — Застряли в городе, техника отказала. Нам нужно укрытие и помощь вот этому человеку. Он пострадал от удара током.
Врач недоверчиво хмыкнул, но подошел к Платону, профессионально осмотрел его.
— Давление низкое, пульс слабый, шок… Похоже на правду. Несите его в смотровую. И вы… — он обвел взглядом людей Тихона, — оружие оставьте здесь, в холле. У нас больница, а не полигон.
Люди Тихона переглянулись, но подчинились, сложив карабины у стены под присмотром Игната.
Платона уложили на кушетку в небольшой, холодной смотровой. Врач и одна из медсестер занялись им, делая какие-то уколы и компрессы. Я осталась с ним, чувствуя себя совершенно разбитой и виноватой. Тихон вышел в коридор, о чем-то тихо переговорил со своими людьми и врачом.
Потом он вернулся ко мне. Взял за руку.
— Пойдем, Фея. Тебе нужно отдохнуть. Хоть немного. Здесь нам пока ничего не угрожает.
Он повел меня по тускло освещенному коридору, мимо палат, где за дверями слышались стоны или тихое бормотание. Нашел пустую подсобку — крошечную комнатушку с кушеткой, заваленную какими-то коробками и старым бельем. Запах пыли и лекарств стоял густой.
— Побудь здесь, — сказал он тихо. — Я поставлю Игната у двери. Постарайся поспать.
Он повернулся, чтобы уйти, но я схватила его за руку.
— Не уходи. Пожалуйста. Останься со мной. Хоть на пять минут.
Он замер. Потом медленно обернулся. В его глазах я увидела такую усталость, такую нежность и такую же отчаянную потребность в тепле, какая была и у меня. Он молча кивнул, закрыл за нами дверь и присел на край кушетки рядом со мной.
Мы сидели в тишине, слушая лишь вой ветра за тонкой стеной да отдаленные звуки больничной жизни.
Я положила голову ему на плечо, вдыхая его запах — мороз, снег, что-то еще, неуловимо мужское, надежное. Он осторожно обнял меня за плечи. Мы не говорили. Слова были не нужны. В этом молчаливом объятии было больше близости, больше понимания, чем в тысячах фраз. Мы были двумя осколками разбитого мира, нашедшими друг друга посреди локального конца света.
Не знаю, сколько мы так просидели. Время снова потеряло свой счет. Холод и усталость брали свое. Я начала проваливаться в дремоту, чувствуя, как его рука поглаживает мои волосы. Он тоже задремал, прислонившись головой к моей.
Проснулась я от ощущения его губ на моей щеке. Легкого, почти случайного касания. Он спал, но даже во сне его тело искало моего тепла. Сердце забилось чаще. Я медленно подняла голову. Его лицо было так близко — суровое даже во сне, но такое родное.
Морщинки у глаз, шрам на подбородке, несколько седых волосков на висках… Я осторожно коснулась пальцами его щеки, чувствуя жесткую щетину. Он вздохнул во сне и притянул меня ближе.
И я больше не могла сопротивляться. Накопившееся напряжение, страх, благодарность, отчаянная жажда жизни и нежности — все это смешалось в одном порыве. Я приподнялась и поцеловала его. Он тут же проснулся, его глаза распахнулись, в них на мгновение мелькнуло удивление, а затем — узнавание и ответное желание.
Он обхватил мое лицо ладонями, его поцелуй был уже не таким, как в кабинете Родиона — не отчаянным, а глубоким, уверенным, полным нежности, которую он так долго
