Замочная скважина - Джиджи Стикс

— Бланш, — говорит Рочестер с нежностью, которой я никогда не слышала. — Добро пожаловать в Рочестер-Мэнор.

Бланш. Конечно. Её имя должно быть идеальным.

Она медленно поворачивается, оценивает парадную лестницу, картины, люстру. Когда её взгляд падает на меня — застывшую в коридоре, как нежеланная тень, — её губы изгибаются в улыбке, не достигающей глаз.

— Как очаровательно, — говорит она с лёгким британским акцентом. — А вы, должно быть, прислуга.

Слова бьют, как пощёчина. Не «Аннализа». Не «кто вы». Просто прислуга. Будто я предмет мебели.

Мистер Рочестер переводит на меня взгляд. В нём нет узнавания. Нет тепла. Ни следа того мужчины, что держал меня, пока я рассыпалась. Только холодный взгляд хозяина, говорящего с сотрудницей.

— Мисс Берлингтон, позвольте представить мисс Ингрэм. Мою невесту.

ВОСЕМНАДЦАТЬ

ЗАМОЧНАЯ СКВАЖИНА

То, как ты раздвинула ноги в душе, лишь раздразнило мой аппетит. Это сокрушает твою безопасность.

Ты думаешь, меня волновало, как восхитительно ты звучала, умоляя? Это ничто по сравнению со звуком, который издаёт женщина, когда я заставляю её задыхаться.

Я не проверяю, как красиво ты стонешь, моя милая. Я проверяю, как хорошо ты выдерживаешь.

Ползи для меня, маленькая Аннализа.

Будь полезной. Выучи своё место.

Иначе ты закончишь там же, где и другие — гниющая под землёй.

ДЕВЯТНАДЦАТЬ

Моя невеста.

Слова ранят глубже, чем лезвие ножа, поворачивается в животе. Лицо застывает в бесстрастной маске, но внутри я истекаю кровью, и каждая капля кричит от предательства.

Бланш подходит к Рочестеру и прижимается к нему — жест владения, метка территории. Его рука обвивает её талию, притягивая ближе. Они оба смотрят на меня: она — с самодовольной, ядовитой ухмылкой, он — с лицом, на котором нет ничего, кроме холодной отстранённости.

Я не знаю, чего они ждут — реверанса, чтобы я схватила её сумку от Луи Виттон, или чтобы я просто рухнула замертво у их ног. Вместо этого я открываю рот, но воздух не идёт, только короткие, прерывистые вдохи, которые обжигают лёгкие.

Тишина тянется, густая и удушающая, пока Рочестер наконец не откашливается.

— Завтрак на двоих, мисс Берлингтон.

— Конечно, — отвечаю я голосом, доносящимся будто из-под воды.

Прежде чем они успевают приказать что-то ещё, я разворачиваюсь к коридору. Ноги ватные, едва держат, а мраморный пол под ногами кажется шахматной доской, где я — пешка, которую вот-вот снимут. Портреты на стенах, эти мёртвые аристократы, следят за моим отступлением. Их самодовольные лица говорят: тебе здесь никогда не было места.

Невеста. У него, блядь, есть невеста.

Как я могла быть такой идиоткой?

Детали складываются в мозаику с тошнотворной ясностью. Маска. Темнота. Все эти странные, извращённые ритуалы — они давали ему пространство для отрицания. Чтобы я никогда не могла быть уверена. У богатых мужчин не бывает отношений со служанками. Они берут то, что хотят, а потом оставляют таких, как я, с горьким привкусом использованности.

Гил поступал так же. Он заставлял меня чувствовать себя особенной, желанной. А когда пришлось выбирать между мной и своими боссами, он сдал меня, как сдаёт лишний груз. Я должна была предвидеть это. Должна была понять, что человек вроде Рочестера не станет тратить драгоценное время на кого-то вроде меня.

К тому времени, как я добираюсь до кухонной двери, грудь сжата так, что дышать почти невозможно. Я вваливаюсь внутрь и хватаюсь за край столешницы, впиваясь пальцами, пока комната не начала плыть перед глазами.

«Возьми себя в руки», — шиплю я себе сквозь стиснутые зубы, но это бессмысленно.

То, как он прикасался ко мне прошлой ночью. Его властные команды. Право собственности, которое он провозгласил. Всё это казалось таким… настоящим. Похвала, когда я подчинилась. Нежность, с которой он подхватил меня, когда у меня подкосились ноги. Всё это — всего лишь спектакль. Ещё один богатый ублюдок развлекается, пока его настоящая жизнь ждёт своего часа.

Дерьмо.

Как, чёрт возьми, я могла так размякнуть? Это даже не новость.

Я подхожу к холодильнику, распахиваю дверцу. Мне есть о чём беспокоиться помимо очередного богатого засранца, который поиграл и бросил. Даже если он теперь вызывает у меня отвращение, я не могу просто собраться и уйти. Он — единственное, что стоит между мной и копами.

Дрожащими руками я достаю яйца, разбиваю их в миску. Желтки расплываются, впитываются в белки, как раны, проступающие сквозь снег. Я взбиваю их яростнее, чем нужно, вымещая злость на ингредиентах.

Мышечная память — единственное, что меня держит. Я готовлю тот же французский омлет, что и для нашего «романтического» завтрака, добавляю те же травы. Когда несу тарелки в столовую, Рочестер уткнулся в газету, а Бланш откинулась на спинку стула, с изящной скукой разглядывая свой безупречный маникюр.

Она поднимает глаза, когда я подхожу, и её тёмный, оценивающий взгляд скользит по моему облегающему платью. — Миссис Фэрфакс, не так ли?

Стискиваю зубы, ставлю перед ней тарелку. — Я — Аннализа Берлингтон.

Она приподнимает брови, будто мы не были представлены полчаса назад. — Эдвард упоминал, что нанял няню. Я предположила, что вы и есть Фэрфакс.

Щёки пылают. Я обхожу стол, ставлю тарелку перед Рочестером. Он даже не поднимает глаз от газеты. Сидит, будто я — пустое место. Как будто его пальцы не были во мне несколько часов назад. Как будто он не называл меня своей хорошей девочкой, пока я не кончала на его руках.

— Знаете, учитывая ваш… размер, — добавляет Бланш, не отводя от меня взгляда.

Я замираю. Эта стерва проверяет границы. Подначивает ответить, сорваться. Я стискиваю челюсти, не позволяя ей спровоцировать меня на увольнение.

— Миссис Фэрфакс в отъезде, — отрывисто говорю я. — Я её заменяю.

— Какая прелесть, — говорит она, опуская взгляд на мою грудь.

Сердце сжимается. Мне стоит уйти, пока ещё остались клочки самоуважения, и пусть она развлекается со своим двуличным женихом. Но когда я поворачиваюсь, Рочестер откашливается.

— Мисс Берлингтон. Его тон ледяной, безличный. — Проветрите гостевую комнату для мисс Ингрэм.

Я замираю. Желудок падает. Затем оборачиваюсь и вижу, как Бланш смотрит на Рочестера через стол.

— Эдвард, дорогой, мы же собирались жить вместе.

Рочестер наконец отрывает незаинтересованный взгляд от газеты. — Не раньше свадьбы, моя дорогая.

В груди вспыхивает дикое, нелепое торжество.