Развод. Лишняя в любви. Второй не стану - Марика Мур

Ты у меня есть. Ты — единственное настоящее, что он мне оставил.

Я не знала, увижу ли я его когда-нибудь снова. И если увижу — что будет между нами: ненависть или та любовь, что ещё теплилась где-то глубоко, как уголь под слоем пепла.

Но я знала одно: я должна жить.

Не для него. Для себя. Для того, кто сейчас внутри меня.

На следующее утро я решилась. Позвонила в частную клинику. Голос в трубке был спокойным, уверенным. Записали на приём. И уже через час я сидела в белом холле с большими окнами, сжимая руки так, что ногти впивались в ладони.

Врач — женщина средних лет, с внимательными глазами — была мягкой и деловой одновременно.

— Срок примерно три месяца, да? — уточнила она, когда я рассказала всё.

Я кивнула. Голос предательски дрожал:

— Я… я боюсь.

Она улыбнулась слегка, будто хотела разогнать мой страх.

— Давайте посмотрим.

Холодный гель, аппарат, и вдруг — звук. Тот самый, быстрый, отрывистый, как маленький барабан. Сердце. Моё дыхание остановилось.

И вдруг… ещё одно. Другое биение, ритм не совпадал.

— Подождите… — врач всмотрелась в экран. — У вас двойня.

Я замерла.

— Что?..

— Два сердцебиения, два малыша, — сказала она уже уверенно. — Всё в норме. Дети развиваются.

Я закрыла лицо руками. Слёзы текли сами.

Двое… У меня будет двое…

Я сидела, слушая этот невероятный ритм, и не верила.

Всё, что я потеряла, всё, что у меня отняли — вдруг обернулось этим подарком.

Я не знала, радоваться ли или бояться ещё сильнее. Ведь если бы он… если бы они узнали…

Но я поклялась себе: теперь я буду жить ради них. Ради этих маленьких сердец, которые бились внутри меня.

* * *

Марьяна

Я вернулась из клиники почти в полдень. Машина мягко остановилась у дома, и я уже тянулась к дверце, когда услышала голоса.

Арсен стоял чуть в стороне, в саду, прижав телефон к уху. Его лицо было сосредоточенным, серьёзным. Я замерла — он говорил на каком-то чужом языке, тяжёлые, хриплые слова ложились резко и быстро.

Арабский? Я не знала. Я никогда его не слышала близко. Но звучало это именно так — слишком рвано, слишком напряжённо.

Я сделала шаг назад. Не моё дело. Не хочу знать.

Всё, чего я хотела — тишины и спокойствия.

В этот момент он повернулся и заметил меня. Его лицо тут же изменилось: улыбка, спокойствие, будто разговор был о пустяках.

— Ну? — он подошёл ближе. — Как прошло?

Я опустила взгляд. В груди всё ещё звучал отголосок того невероятного момента, когда я услышала два быстрых сердцебиения.

Моё дыхание сбилось.

— Всё хорошо… — прошептала я. И чуть тише, не в силах сдержать улыбку: — Даже очень. У меня будет двойня.

Секунда.

Я видела, как в его глазах мелькнуло что-то тёмное, колючее. Лицо на мгновение напряглось, губы дрогнули.

Он… зол?

Я моргнула — и выражение исчезло. Передо мной снова был спокойный, почти заботливый Арсен.

— Вот как… — сказал он медленно. — Ну, тогда себя береги вдвойне. И ешь хорошо.

Он отступил на шаг, будто намеренно сохраняя дистанцию.

— Живи здесь спокойно. В доме всё есть. Вечером я уже улетаю. Но… охрана останется, водитель тоже. Если что-то понадобится — звони. Я оставил номера. Не стесняйся.

Я сжала пальцы.

Почему его слова прозвучали так официально, словно это распоряжение, а не забота?

— Арсен… — я тихо позвала. — Скажи, тут мне точно безопасно?

Он посмотрел прямо в глаза. Улыбка исчезла. Голос стал твёрдым, почти холодным:

— Ты что, думаешь, он искать тебя станет? Кемалю нет до тебя дела, Марьяна. Ты для него — мусор.

Слово обожгло меня хуже удара.

Я вздрогнула, прижала ладонь к животу, будто защищая тех, кто был во мне. Мусор?

Но… ведь ещё недавно он сам… он сам держал меня в руках так, будто боялся отпустить.

Я кивнула. Не доверяя себе, не доверяя голосу. Просто кивнула, как послушная.

А внутри всё крошилось. Пора отпустить и вычеркнуть. Хватит держать его внутри.

* * *

Три недели пролетели в каком-то странном, вязком тумане.

Я жила в доме Арсена, который он так щедро «подарил» мне, и всё никак не могла привыкнуть. Слишком уж идеально всё было устроено: охрана, садовник, водитель, полные полки продуктов. Будто кто-то расписал мою жизнь за меня.

Но ночи… ночи я проводила без сна. Стоило закрыть глаза — передо мной вставали лица.

Кемаль, смотрящий тяжело и растерянно.

Алия, с её злобой и ядовитой ухмылкой.

Тётка Анаит, которой я всегда была бельмом на глазу.

И больше всего — мальчик.

Мальчик из того странного сна, где он звал меня мамой, а Кемаля — папой. Он смеялся и кричал: «Мы с папой сделали это, мам! Смотри, он полетел!» — и я видела змея в небе.

Я просыпалась в слезах и с рукой на животе.

Малыши внутри меня были моим единственным светом.

Они толкались, будто напоминая: живи, мама. Живи ради нас.

И однажды утром, глядя в окно, я поняла: я не могу больше сидеть здесь, как в клетке. Пусть и золотой.

Я должна увидеть бабушку.

Бабушку Веру, мой единственный настоящий дом, мою единственную родную кровь.

Я не знала, примет ли она меня. Не знала, простит ли.

Но я знала — я должна. Пусть хоть на коленях, пусть со слезами и болью, но я должна просить у неё прощения.

Я собрала маленький чемодан.

Дорога предстояла долгая — несколько часов на машине, потом поезд. Но я была готова.

Водитель удивился, когда я назвала адрес в далёкой деревне, но возражать не стал.

— Долго ехать, — сказал он, покосившись в зеркало.

Я кивнула:

— Знаю. Но я должна туда попасть.

И в груди у меня дрожало только одно:

Бабушка… родная… только бы ты была жива. Только бы открыла дверь.

Дорога казалась бесконечной.

Сначала трасса, гул машин, серые дома за окнами. Потом — деревни, всё меньше людей, всё больше поля, леса и пустоты. Я смотрела и не верила: я еду к бабушке… я увижу её.

Каждый поворот напоминал о детстве. О том, как мы с ней собирали яблоки, как она всегда гладила меня по голове и шептала: «Ты у меня самая сильная, Марусечка». А я — глупая, гордая — уехала, оставила её одну.

Я держала живот ладонями и шептала малышам:

— Мы едем к вашей прабабушке… только бы она открыла нам дверь, только бы не отвернулась…

Когда машина свернула к знакомой дороге, сердце