Я тебя не хочу - Елена Тодорова
— На руль. Смотри, какой изогнутый. Удобный.
— Изогнутый и удобный у меня хуй.
Я цепенею, прекращая соображать.
— Что, прости?
Подсвечиваю его наглую рожу.
О, ну хоть краснеет, дьявол!
— Ничего, — гаркает, отталкивая велосипед. — Я тебя не повезу.
— Почему это? В чем проблема?
— Ты моя служанка!
— О-о-о, — взвиваюсь я. — Ну, давай тогда я тебя повезу. На раме, неженка! Все что угодно, мой Повелитель!
— На что это ты, зверушка, намекаешь?! Ты, блядь, совсем охренела?!
— Я домой хочу! — ору ему в ответ. — Мне завтра, в отличие от тебя, вставать ни свет ни заря!
Фильфиневич матерится и грубо отбирает у меня транспортное средство.
— Осторожно, дурак! Он же рассыплется, — ругаю его я.
Через мгновение после того, как гаснет фонарик на телефоне Люцифера, он седлает велосипед.
— Садись давай, крикуха, — грубо подгоняет меня.
Запрыгиваю в глубокую впадину руля.
— Если ты намеренно опрокинешь нас… — начинаю с угроз.
— Фонарь держи, — резко обрывает меня демон. — Ровно держи. Я дорогу видеть должен.
— Так? Или так? Как лучше? — угодливо интересуюсь, «настраивая» свет.
— Немного ниже. Еще. Замри, — командует Фильфиневич, заставляя меня внутренне извиваться от негодования.
Пошевелиться физически я не имею права. Не хочется врезаться в стену или еще куда-то.
— Блин… — выбиваю, стуча зубами на первых же секундах поездки. — Ровнее веди! Я себе… Я задницу отобью, идиот!
Идиот ржет и… кусает меня за плечо.
Я визжу на все катакомбы.
— Ты дурак! Бешеный конь!
— Сама ты лошадь. Если бы здесь была повозка, я бы с удовольствием тебя запряг.
Он ускоряется, и я испытываю по этому поводу беспокойство, хоть и стараюсь этого не показывать.
— Кто бы еще кого запряг, Димочка! — заявляю с той же гребаной уверенностью, с которой говорит этот шут. В конце пламенной речи срываюсь: — Куда ты так летишь?! Можно, блин, помедленнее?! Медленнее, Дима!!!
Люцифер гогочет и ускоряется.
— Я люблю быстро. Терпи.
— Дима!!!
— Держи свет, зверушка.
Да держу я, держу. Хоть рука и дрожит.
Господи, все мое тело вибрирует от напряжения.
И дело даже не в отбитой заднице. Этих толчков я уже не замечаю. От мощного выброса адреналина у меня разрывается сердце.
— Дима!!!
Поймав мою слабину, Люцифер продолжает крутить, как одурелый, педали и смеяться.
— Балдеж это… — выкрикивает с гребаным пафосом. — Гнаться по подземелью на велосипеде!
— Это ни капли не балдеж! Это даже не прикольно! Это… Ди-и-има-а-а!!!
Его хохот отбивается от стен туннеля, пока я не перекрываю этот звук своим визгом.
— Дурочка, — выдыхает он мне между смехом на ухо. Зачем-то перехватывает поперек талии рукой. Привстав с сиденья, прижимается и кусает меня за шею. — Фиалка…
Внутри меня что-то расплескивается. Безумнейшее чувство проникает в каждую микроклетку и провоцирует там взрывы.
— Ты на дорогу смотришь? Смотришь? — паникую я.
— Не-а…
И снова кусает.
— Дима!
Сдавшись страху, закрываю глаза. В темноте ощущения усиливаются, но я уже не могу их открыть. Пролетающийся мимо нас воздух холодит мои пылающие щеки, раздувает волосы, обветривает покусанные губы и возводит все мои эмоции и чувства в кубическую степень. Нервная система подвергается критическому испытанию. Сердце набивает шишек и ссадин. Кровь, превращаясь в сумасшедший поток, ищет свой гейзер. Мозг достигает беспамятства.
И вдруг… Мы тормозим.
Если бы не рука Фильфиневича, дернувшись по инерции, я бы слетела на бетон. Благополучно соскакиваю. Выброс эндорфинов — что является обычной реакцией после выплеска адреналина — вызывает эйфорию. Но я все равно ругаюсь и колочу Люцифера.
Он игнорирует мое желание подраться, подтаскивая меня к металлической двери в стене.
Громкий щелчок, ржавый скрежет, и полотно поддается.
Посветив фонариком по помещению, в котором мы спустя несколько шагов оказались, понимаю, что это библиотека.
— Дверь в книжной полке? Твои предки те еще извращенцы! — изрекаю я взволнованно.
Мне не хочется смотреть на портрет. И вообще жутко в этом месте ночью не меньше, чем было в подземелье. Не мешкая, рвусь к выходу.
— Стой, — останавливает меня Фильфиневич уже в коридоре. — Не этим путем.
— А каким еще?
Уволакивает к парадной двери.
— Ночью у черного входа можно нарваться на слуг, — поясняет сухо.
И тащит меня дальше.
— Ну не по клумбам же, идиот! — ругаюсь шепотом.
Просто не могу молчать.
Он, очевидно, тоже.
— Заткнись, а то искупаю в фонтане.
— О, Владыка, я согласна. Только пусть эта писающая рыбка помочится тебе на темечко. Может, полегчает.
— Еще говоришь, что мои предки извращенцы… Это не писающая рыбка, дурочка. Это русалка.
— Я знаю! — гаркаю тем же шепотом. — Все, пусти, дурак, — требую и сама руку вырываю. — Дальше я дорогу знаю, — бросаю на развороте.
Едва пару шагов делаю, как прилетает в спину:
— Беги скорее, ведьма, пока не превратилась в тыкву.
— Если я стану тыквой, ты будешь крысой, — обещаю, не оборачиваясь.
— У-у-у… Боюсь. Жаль, визжать, как ты, не умею! — припоминает, гад.
И разражается хохотом.
— Пошел к черту!
[1] Снитч — маленький золотистый шарик с серебристыми крылышками, летающий над полем во время игры в квиддич.
14
Застрелись, блин, своим недовольством!
© Амелия Шмидт
— Ясмин, дорогая, а по фотографии ты умеешь гадать? — захожу издалека.
Только вот бабуля тотчас настораживается. Подняв голову, впивается в мое лицо всполошенным взглядом.
— Ближе к делу, Амелия. Что за фотография? Кому принадлежит? — набрасывается с вопросами, проявляя ту самую тревожную суетливость, от которой я, бывая дома по одному дню в неделю, успела устать.
Жалею, что затронула эту тему. Но быстро отступать — значит, вызывать еще больше подозрений. Бабуля не успокоится, пока хоть что-то не выдам.
— Ну, это не совсем фотография… Точнее, это фотография картины… — протягиваю, подбирая ложечкой брошенную в чашку с чаем сушку. — В особняке Фильфиневичей есть портрет…
— Можешь не продолжать, — обрывает Ясмин так резко, что я вздрагиваю. Тоном, не терпящим возражений, добавляет: — Не смей в это влезать, Амелия.
Прежде чем вскинуть взгляд на бабулю, демонстрируя безразличие к объекту обсуждения, с намеренным пренебрежением фыркаю.
— Никуда я не влезаю. Просто попался на глаза спрятанный от посторонних глаз древний портрет, и стало интересно, кто на нем изображен.
— Вот это меня больше всего и пугает!
— Уф-ф… Что именно?
— Твой интерес к тому, что ворошить не следует!
— Да перестань нагнетать!
Отмахнувшись, закидываю размокшую сушку в рот. Без энтузиазма жую. И вдруг в голову приходит мысль, что Люцифер бы от такого способа употребления продукта скукожился и превратился в чернослив. Раздувая щеки, сдавленно смеюсь.
— Над чем это ты, Амелия Иннокентьевна, гыгыкаешь? Мы обсуждаем
