Приручая Серафину - Джиджи Стикс

— Ты потеряла сознание? — спрашиваю я.

— Нет.

— Тогда как ты объяснишь, что произошло?

— Я защищалась.

Знакомое давление нарастает за глазами, и я тру место между бровями. Она явно решила заставить меня добиваться ответов.

— Ударить ножом нападающего — это самооборона. Но почему ты продолжила? Почему зашла так далеко, что отрезала ему член?

— Вообще-то, это было первое, куда я ударила. — Она отводит взгляд и высоко задирает носик.

— Такой удар обездвижил бы любого мужчину. Почему ты не разбудила меня?

Она резко поворачивает голову и сверлит меня взглядом, глаза пылают синим огнем.

— Ты на его стороне?

— Я хочу понять, почему ты так далеко зашла, — говорю я.

Ее дыхание учащается, губы сжимаются в гримасу.

— Потому что он этого заслуживал, — рычит она.

— Заслуживал, — спокойно соглашаюсь я. — Но ты все еще не объяснила, что происходило у тебя в голове.

Ее руки сжимаются в кулаки на столешнице, и маленькое тело дрожит от скрытой ярости, которая может родиться только из многолетней боли.

Что, черт возьми, эти люди сделали с этой девушкой?

Инстинкт защитника поднимается во мне, подсказывая, что Серафине нужно дать передышку. Она не должна снова переживать то, что с ней сделали — это должно быть невыносимо. Но я не могу работать вслепую, а она не может и дальше срываться, и попадать в неприятности. Я этого не допущу.

Тишина продолжается, пока я не напоминаю ей, что мне нужны ответы, резким: — Серафина.

— Я ни о чем не думала, — выдает она сквозь зубы. — Я видела только их лица.

— Чьи? — спрашиваю я, представляя ее мучителей.

— Мужчин, которых папа использовал, чтобы наказывать Маму.

— Под «папой» ты имеешь в виду Фредерика Капелло?

Ее лицо перекошено.

— Он мне не отец. Он монстр.

— Но ты зовешь его Папой.

Поникнув, она склоняет голову, пряча лицо за завесой волос.

— Я звала его так всю жизнь. Он раньше был нормальным папой, жил с нами в доме на холме, с Габриэлем и мамой.

— Что изменилось?

— Однажды ночью я услышала шум. Папа должен был быть в отъезде по работе. Когда я пошла разбудить маму, кровать была пустой, поэтому я взяла биту и тихо спустилась вниз.

Ее дыхание учащается, сжатые кулаки на столе прижимаются к груди. Я хочу протянуть руку, положить ладонь ей на плечо, передать хоть каплю поддержки, но боюсь нарушить момент.

— Шум доносился из папиного кабинета, — сипит она. — Я заглянула внутрь. Там был он, с телохранителями. Они согнули маму через его стол.

Несколько секунд стоит звенящая тишина, нарушаемая лишь ее тяжелым дыханием.

— Они насиловали ее по очереди. Она кричала, умоляла остановиться, а папа говорил, что она получает по заслугам.

У меня перехватывает дыхание.

— Сколько тебе было лет? — спрашиваю я.

— Мне только исполнилось шестнадцать, — шепчет она. — Я не знала, что делать и как помочь. Я застыла. Мне было страшно, я боялась, что они переключатся на меня.

— Что ты сделала?

— Побежала наверх. — Голос ее срывается. — Взяла трубку, позвонила в полицию и умоляла прислать кого-нибудь.

— Ты не могла с ними справиться одна, — говорю я ей.

— Женщина на линии сказала, что отправит патруль. Посоветовала не приближаться к ним и найти, где спрятаться. Но никто не пришел. Шум... он становился все ужаснее, поэтому я снова пошла наверх за пистолетом. — Несколько секунд она молчит, ловя дыхание. — Я хотела зайти и застрелить тех, кто мучил ее… но нашла одного из них на полу, с перерезанным горлом. Кругом была кровь. Я запаниковала.

Может, у матери Серафины был роман с этим мертвецом?

— Что ты сделала потом? — спрашиваю я.

— Убежала из дома. Побежала через сад к дому, где жил Феликс.

— Кто такой Феликс?

— Наш водитель.

— Он помог тебе?

Она качает головой.

— Феликс сказал, что полиция не приедет, потому что папа слишком влиятельный. Он сказал, что если я хочу сбежать, он отвезет меня куда угодно.

В отчаянии она вцепляется себе в волосы, пытаясь вырвать их с корнем.

— Мне нужно было остаться. Мне нужно было застрелить их.

— Серафина. — Я хватаю ее за руки и сжимаю, пока пальцы не распрямляются и она не разжимает хватку. Кожа у нее влажная и горячая, будто она заново переживает ту ночь. — Ты была ребенком. Ничего из того, что ты могла сделать, не спасло бы ее.

Как только она отпускает волосы, то со всего размаха бьется лбом о стол — настолько резко, что я вздрагиваю.

Черт.

Я вскакиваю и притягиваю ее в свои объятия.

— Не причиняй себе вред.

Серафина бьется кулаками, пытаясь вырваться, но я только крепче удерживаю, давая ей возможность выместить ярость, пока ее удары не замедляются и тело не обмякает.

Я выдыхаю. Я слишком хорошо знаю эти чувства — бессилие, вина, ярость. Три яда, которые она носила в себе полжизни. Она, вероятно, прокручивала ту ночь снова и снова, проклиная себя за то, что не поступила иначе.

Неудивительно, что она убила Билли Блю и всех остальных. Ее гнев был направлен не на одного нападавшего и даже не на троих. Он был направлен на целую категорию мужчин.

— Не вини себя. Ты сделала все, чтобы выжить, — шепчу ей в волосы.

— Нет, ты не понимаешь. Я попросила Феликса отвезти меня к Нанне, а потом папа… — Она издает такой мучительный, сорванный звук, что у меня мурашки бегут по спине. — Папа пришел следующим утром с теми мужчинами и забрал нас обеих. Теперь Нанна и мама мертвы из-за меня.

У меня перехватывает дыхание.

Серафина отстраняется, ее глаза налиты кровью.

— Отпусти меня. Я хочу спать.

ГЛАВА 14

ЛЕРОЙ

Я думал, что понимаю, во что ввязываюсь, когда вытаскивал хрупкую блондинку из подвала Капелло, но глубина травмы Серафины куда страшнее, чем просто заточение и пытки, которым ее подвергла собственная семья.

Теперь я понимаю, почему она набросилась на Монику. Двух женщин, которых она любила, убили. Ярость и отчаяние, копившиеся годами, должны были стать невыносимыми. Любой сорвался бы, столкнувшись с таким воспоминанием.

Я убираю руки с ее плеч, и она поднимается со стула, обходя стол.