В разводе. У него вторая семья - Тая Шелест
Видимо, надежда умирает последней, и Марина считает, что что-то еще исправится, наладится и будет так, как хочет она. Некоторые рады обманываться и жить мечтами.
Печально будет смотреть на ее разочарование.
– Это тебя волновать не должно! Вы развелись, все обязательства перед тобой он выполнил, мне Вера Семеновна говорила!
Вскидываю брови.
– Неужели?
– Она тебя терпеть не может и очень рада тому, что вы с ее сыном больше не вместе! – сообщает язвительно. – Говорит, что ты – это худшее, что было в его жизни!
– Зачем же тогда приезжала ко мне и слёзно звала обратно? – удивляюсь насмешливо. – Дочерей моих даже привлекла, все вместе уговаривали вернуться в семью…– пожимаю плечами. – Так что где-то тут несостыковка, Марин.
На это у нее ответа нет. Эта женщина, видимо, не в курсе, что мать ее любимого вытворяет за ее спиной. Вытворяет и не отчитывается! А ведь Марина «так старалась влезть в эту семью».
Жалкое зрелище. Её б усилия да в благое русло…
Замешкавшись, она снова окидывает взглядом мою скромную квартиру, как будто пытается вспомнить то состояние превосходства, с которым заходила. Глаза бегают по обстановке, по стенам, по фото на комоде, и не находят искомого.
– Ты его уже потеряла, ясно? И тебе больше ничего с ним не светит, – повторяет она, как заведенная. – Он мой. Я его люблю, и детей его люблю, а тебе на всех плевать. От тебя даже собственные дети сбежали. Ты нахрен никому не нужна, разведенка бесполезная! И не надо мне рассказывать, что тебя кто-то куда-то звал. Я тоже многое придумать могу! Чего тебе надо от Макаровых? Денег? Давай я тебе их дам, сколько? Назови цену, Аглая!
Марина тяжело дышит. По ее виску сползает тяжелая капля, падает ей на плечо.
– Я не продаюсь, Марин. И тебе пора, я жду кое-кого.
– Не продаешься? – удивляется со злой улыбкой. – А какие деньги ты у Аскольда просила? На что? Я слышала, тридцать лямов. Губа не дура у тебя! Это за то, чтобы с Елисеем не встречаться больше, или что?
Мне начинает надоедать эта истерика и ее непонятная одержимость. Такую я видела только у малолетних экзальтированных девочек-фанаток. Ради своих кумиров они готовы были делать татуировки во всю спину, бросить родной дом, танцевать голышом… все ради того, чтобы на них обратил свой взор их возлюбленный. И у Марины сейчас точно такой же взгляд. Как у собаки, которая защищает своих щенков.
И мне становится не по себе. Это ненормально. Ну да в ее истории вообще мало адекватного. И лезть в эту грязь я не хочу.
– Тебе пора, – повторяю.
– Я пришла за тем, чтобы услышать четкий ответ, – выдыхает напряженно, – и не уйду, пока его не услышу. Ты должна пообещать мне, что не появишься больше у Макаровых, что ни слова не скажешь Елисею, что исчезнешь из его жизни и никогда больше не покажешься! Или я…
В прихожей раздается звук ключа в двери, и Марина замолкает на полуслове.
Слышим шаги, через мгновенье в гостиную выглядывает моя младшая. Люба видит гостью и удивленно моргает.
– О, Марин, привет. Ты что тут делаешь?
Фыркнув, та понимает, что разговор закончен.
– Надеюсь, ты услышала меня, Аглая, – шипит напоследок, делает лицо кирпичом и выходит из гостиной, игнорируя мою дочь, – и сделала верные выводы…
Громко хлопает дверь. Люба смотрит на меня.
– Что происходит, мам?
Тяжко вздыхаю.
– Это я и у тебя хотела бы спросить, Любаш…
22
Люба понимает меня неправильно.
– Ну… мы познакомились с Мариной, когда были у папы, она вроде как воспитывает детей, – начинает оправдываться, – она неплохой человек, они с папой хорошо общаются… только не подумай чего, они с ним как лучшие друзья. Марина будто знает его тысячу лет. А ты не в курсе, что они дружили семьями?
Пожимаю плечами.
– Теперь в курсе. Твой отец не особо распространялся по поводу своих друзей детства.
Люба пожимает плечами, будто копируя меня.
– Думаю, он просто не придает этому такого значения. Ну дружили, и дружили. Он ее даже как женщину не воспринимает.
Мне хочется горько рассмеяться.
– Видимо, именно поэтому предложил ей стать матерью его детей?
Дочка смотрит на меня странным взглядом.
– Ты знаешь, я даже не удивлюсь, если так. Но мы с ним это не обсуждали, сама понимаешь. Мы в это не лезем.
Открываю рот, но оттуда не доносится ни звука.
– Что? – выдыхаю еле слышно.
Почему-то мне казалось, что тут Елисей пошел на поводу у своей матери. Но чтобы сам…
– Ты разве не помнишь того новогоднего разговора, мам? Даже я помню, хотя была ребенком. Я болела тогда и засыпала у тебя на руках, а не в спальне. Мне было лет десять, или одиннадцать, помнишь? Вы с папой сидели в гостиной, когда девчонки уже спали в комнате. Папа рассказывал тебе о желании, которое загадал под бой курантов.
Сначала не понимаю, о чем она говорит, но спустя несколько долгих секунд до меня наконец доходит… да, я помню. Тогда Елисей говорил мне про сына.
Зимний вечер, блеск пустых бокалов на столе, тишина, тяжелое тепло ребенка у меня на руках. И муж решил признаться в сокровенном. Видимо, атмосфера располагала… и он решил, что я пойму его желание.
Елисей сказал, что загадал под куранты, что у нас когда-нибудь появятся еще дети. Мальчики, раз девочки уже есть… Я тогда только рассмеялась. И ответила ему, быть может, слишком резко и непримиримо, что ещё дети – только через мой труп. Слишком дорого мне достались девчонки. Да и трое – разве недостаточно?
Но Елисей, видимо, посчитал иначе. Наши с ним точки зрения по поводу детей расходились кардинально, как корабли в море. Ему нужны были наследники…
А через пару лет после того разговора, как я понимаю, у него появились эти сыновья. Желание исполнилось. Но каким путём? Преступным… он обманул меня, Марина обманула его. И кто выиграл в результате?
Кому это принесло счастье? Елисею, Марине, детям, или родителям моего бывшего? Никто из них не кажется особо счастливым.
