Измена: Заполярный Тиран - Магисса

Поднимаясь по лестнице обратно, в тепло и свет дома, я чувствовала себя так, словно возвращалась из могилы. Образ испуганных, полных отчаяния глаз Платона стоял перед глазами. Моя игра в покорность позволила мне увидеть его, извиниться, но чем я могла ему помочь? Я была такой же пленницей, как и он, пусть моя клетка и была просторнее и комфортнее.

Вернувшись в гостиную, я снова села в кресло, кутаясь в плед. Внешне я старалась выглядеть подавленной, опустошенной после визита в подвал — это вполне соответствовало моей роли сломленной жертвы. Но внутри все кипело.

Вина перед Платоном смешивалась с обжигающей ненавистью к Родиону. Страх за Тихона, на которого шла охота, переплетался с жалостью к невинному заложнику в подвале. И над всем этим — холодная, ясная решимость.

Я должна продолжать. Я должна быть сильнее, хитрее. Ради себя. Ради Тихона. И теперь — ради Платона тоже.

Я оглядела комнату, стараясь запомнить каждую деталь, каждый возможный путь к отступлению, каждый намек на слабость в системе контроля, выстроенной Родионом.

Он считал, что победил, что сломал меня. Он ошибался. Война только начиналась, и я еще не сказала своего последнего слова. Маска покорности была моим единственным щитом и оружием, и я буду носить ее, пока не придет время нанести удар.

Глава 13

Коллапсирование

Маска приросла. Или, может, я стала такой искусной актрисой, что грань между притворством и реальностью истончилась до неразличимости даже для меня самой.

Я была тенью в доме Родиона, призраком его прежней жены. Бледная, тихая, сломленная.

И он, кажется, купился на это.

Его бдительность, всегда натянутая, как струна, немного ослабла по отношению ко мне. Ему было достаточно того, что я здесь, под его властью, лишенная воли и желания сопротивляться. Вся его ярость, вся его нервная энергия теперь была направлена вовне — на поиски Тихона.

Дни тянулись однообразно, как нескончаемый серый свитер, связанный из полярной ночи и страха.

Я видела, как растет напряжение Родиона. Он часами просиживал в кабинете, голос, доносящийся из-за двери во время разговоров по защищенной линии, становился все более резким, нетерпеливым. Отчеты охраны он встречал раздраженным молчанием или короткими, злыми репликами. Поиски явно зашли в тупик. Тихон исчез, растворился в бескрайней тундре, словно призрак, которым его иногда и считали местные.

В один из вечеров я сидела в гостиной, бездумно перелистывая альбом с репродукциями северных пейзажей — еще одна деталь моего образа «апатичной пациентки». Родион мерил шагами комнату, время от времени бросая яростные взгляды на молчащий телефон специальной связи. Потом раздался звонок по селектору. Я замерла, не поднимая глаз от книги.

— Докладывай, — коротко бросил Родион.

Голос на том конце был едва слышен, но по реакции мужа я поняла все. Новостей не было. Следы замело окончательно, погода снова портилась, люди устали, техника барахлила.

— Бездельники! — рявкнул Родион, и я увидела, как побелели костяшки его пальцев, сжимающих невидимый кулак. — Ищите! Прочесывайте каждый метр! Мне он нужен! Живой или мертвый, уже не важно, но нужен!

Он с силой ударил кулаком по столу, потом резко оборвал связь. Повисла тяжелая тишина.

Он стоял спиной ко мне, тяжело дыша.

Его злость не находила выхода, она копилась внутри, как ядовитый газ. Он не стал срываться на мне — я была слишком предсказуемой, слишком «никакой» мишенью сейчас.

Вместо этого он с силой швырнул пустой бокал из-под виски в камин, где тот разлетелся на мелкие осколки с сухим, резким звоном.

Я лишь чуть вздрогнула, продолжая смотреть в книгу невидящими глазами. Каждый такой всплеск его ярости подтверждал — Тихон все еще свободен. И это придавало мне сил держаться.

* * *

Снова подвал. Снова поднос с едой в дрожащих руках. Снова бесстрастная Лидия за спиной, ее тень ложится на пыльные ступени.

Но сегодня я пришла не с пустыми руками. За несколько минут до этого, в своей комнате, я отломила крошечный, но острый, как игла, осколок от старой металлической заколки, которую давно не носила. Осколок был таким маленьким, что легко спрятался под ногтем большого пальца, невидимый для посторонних глаз.

Платон сидел на том же месте, скорчившись на скамье. Он поднял на меня глаза — в них плескался животный страх и какая-то мутная, безнадежная тоска. Он выглядел совсем плохо, словно угасал в этом сыром, холодном склепе.

Я подошла, стараясь, чтобы дрожь в руках выглядела естественной. Поднос качнулся, и кусок хлеба упал на грязный пол у самых его ног.

— Ой… прости… — пролепетала я, наклоняясь.

Это был мой шанс. Секундное прикрытие.

Пока я поднимала хлеб, другой рукой, прикрытой собственным телом от взгляда Лидии, я быстро, почти не касаясь, протолкнула металлический осколок под самый край его стоптанного ботинка. Одновременно, не глядя на него, почти не шевеля губами, я выдохнула два слова: «Не теряй…».

Я выпрямилась, сердце колотилось где-то в горле. Лидия смотрела на меня пристально, ее глаза чуть сузились.

Заметила? Или просто регистрировала мою неуклюжесть? Платон замер, его дыхание сбилось. Он смотрел на меня широко раскрытыми глазами, в которых на мгновение мелькнуло что-то похожее на безумную искру — смесь ужаса, неверия и отчаянной надежды.

— Пойдемте, — ровный голос Лидии прервал затянувшуюся паузу.

Я поспешно кивнула и вышла, не смея обернуться. Лязг замка за спиной показался оглушительным.

Что он сделает? Поймет ли? Осмелится ли? Я не знала. Но я сделала то, что могла. Я бросила ему спичку во тьму. Загорится ли она — зависело только от него.

* * *

На следующий день Родион решил устроить себе развлечение. Новую психологическую пытку, замаскированную под «выяснение обстоятельств».

Он сидел в своем любимом кресле в гостиной, положив ногу на ногу, в руке — бокал с неизменным виски. Напротив него, на стуле, ссутулившись под взглядами двух охранников, замерших по бокам, сидел Платон. Его привели из подвала — бледного, дрожащего, с потухшим взглядом.

Меня Родион усадил на диван рядом со своим креслом — так, чтобы я была и зрителем, и участником этого отвратительного спектакля.

— Ну что, Феврония, дорогая, — начал он с той самой вкрадчивой интонацией, от которой у меня по спине бежали мурашки. — Ты ведь у нас общительная была… с этим вот… ученым. Поговори с ним.