Измена: Заполярный Тиран - Магисса
Родион смотрел на меня мгновение, потом на его губах появилась тень удовлетворенной улыбки. Кажется, он поверил. Или хотел поверить. Он даже по-хозяйски похлопал меня по руке.
— Вот и умница. Наконец-то ты начинаешь понимать. Поешь. Отдыхай. Все будет хорошо, Феня. Я позабочусь о тебе.
Он поднялся и вышел, оставив дверь незапертой. Это был знак? Проверка? Или он действительно решил, что я сломлена? Вслед за ним в комнату бесшумно вошла Лидия, ее лицо было, как всегда, непроницаемым. Она молча проверила поднос, поправила подушки. Ее присутствие действовало на нервы, но теперь я воспринимала ее иначе — не просто как тюремщика, а как наблюдателя, которого тоже нужно было обмануть.
Я заставила себя съесть несколько ложек остывшей овсянки под ее пристальным взглядом. Игра началась. Я изображала апатию, слабость, полное безразличие ко всему, кроме указаний Родиона. Отвечала на вопросы Лидии односложно, тихо, избегая смотреть ей в глаза.
Кажется, это работало.
Во второй половине дня Лидия даже позволила мне выйти из спальни и немного посидеть в кресле в гостиной, разумеется, не спуская с меня глаз. Это была крошечная победа, но она придавала сил. Я осматривалась по сторонам, пытаясь подметить любую мелочь, любую деталь, которая могла бы пригодиться — расположение комнат, график смены охраны у входной двери, наличие камер наблюдения. Мозг, освобожденный от лекарственного тумана, работал лихорадочно, скрывая свою активность за маской полной отрешенности.
Вечерело. Искусственный свет заливал огромный, холодный холл нашего дома. Я сидела в кресле у панорамного окна, за которым завывал ветер, кутаясь в плед, который принесла Лидия. Она стояла неподалеку, у лестницы, листая какой-то журнал с демонстративным безразличием. Тишину нарушал лишь вой ветра да мерное тиканье старинных напольных часов.
И вдруг эту гнетущую тишину разорвали резкие звуки со стороны входной двери — грохот, приглушенная возня, и яростный, знакомый рык Родиона. Сердце ухнуло. Дверь распахнулась так резко, что ударилась о стену, и в холл буквально ввалилась фигура — Родион, его лицо было искажено бешенством, он тащил кого-то за шиворот.
Платон Белозеров.
Ученый выглядел ужасно — бледный, как полотно, волосы растрепаны, очки съехали на нос, на щеке краснела свежая ссадина. Он отчаянно пытался вырваться, но хватка Родиона была железной. В руке Платон судорожно сжимал маленький белый конверт.
— Опять ты здесь, шакал⁈ — взревел Родион, его голос эхом разнесся по холлу. Он заметил меня, сидящую в кресле, и его глаза вспыхнули новой волной ярости, смешанной с униженным самолюбием. — Снова письма своей шлюхе таскаешь⁈ Все не уймешься⁈
Он с силой швырнул Платона на пол к моим ногам. Ученый охнул от боли, уронив конверт.
— Чего хотел, а⁈ — Родион навис над ним, как коршун. — Утешить ее⁈ Поддержать⁈ Или трахнуть, пока муж не видит⁈ А, Феня⁈ — он резко развернулся ко мне, его взгляд был полон яда. — Ты этого хочешь⁈ Хочешь, чтобы этот чучело тебя трахнул⁈ Ну так пусть трахнет! Прямо здесь! Сейчас! На моих глазах! Давай!
Я застыла в кресле, кровь отхлынула от лица. Ужас парализовал меня.
Он был безумен. Совершенно безумен в своей ярости и ревности собственника. Лидия, стоявшая у лестницы, даже не шелохнулась, лишь ее глаза чуть сузились, наблюдая за разворачивающейся сценой.
Платон, дрожа всем телом, попытался подняться на колени, глядя на Родиона снизу вверх с отчаянием и страхом.
— Родион Кириллович… Умоляю… вы… вы не так все поняли! Клянусь! — залепетал он, голос срывался. — Я просто… я очень беспокоился о Февронии Игоревне! Ее давно не было видно… Я слышал… ну… разные слухи… Я просто хотел узнать, все ли у нее в порядке! Честное слово! Записку оставить… спросить, может, нужна какая-то помощь… Я ничего плохого не хотел! Ничего!
Его наивные, испуганные оправдания звучали жалко, неубедительно перед лицом этой слепой ярости. Родион даже не слушал. Он смотрел то на распластанного на полу Платона, то на меня, и в его глазах горел опасный, нехороший огонь.
Он явно решал, как поступить дальше, как изощреннее унизить нас обоих, как выместить свою злобу. Воздух в холле загустел, стал тяжелым, почти невыносимым. Тиканье часов казалось оглушительным в нависшей тишине, прерываемой лишь сбивчивым дыханием Платона и тяжелыми, прерывистыми вздохами самого Родиона. Его кулаки были сжаты так, что побелели костяшки. Следующая секунда могла стать роковой.
Глава 12
Пленение
Ярость Родиона, достигнув своего пика в момент унижения Платона передо мной, не схлынула мгновенно, но трансформировалась. Горячее, слепое бешенство уступило место чему-то более холодному, расчетливому и оттого еще более страшному.
Он тяжело дышал, глядя сверху вниз на распластанного на полу ученого, который все еще пытался что-то лепетать о своем беспокойстве, но слова застревали у него в горле под тяжелым, презрительным взглядом хозяина дома.
Казалось, Родион на мгновение задумался, взвешивая варианты.
Унизить Платона дальше? Избить? Вышвырнуть на мороз? Но нет. В его глазах мелькнул иной огонек — огонек хищника, обнаружившего неожиданную, пусть и мелкую, добычу, которую можно использовать. Идея Платона как «соперника» была для него, очевидно, смехотворна, но сама ситуация, сам факт того, что кто-то осмелился проявить интерес к его «собственности», давал ему новые рычаги.
Он выпрямился, брезгливо отряхивая невидимую пылинку с рукава своего кашемирового костюма. Жестом подозвал двоих охранников, до этого незаметно возникших в дальнем конце холла, словно тени. Лидия оставалась на своем посту у лестницы, ее лицо было непроницаемо, как всегда.
— Уберите его, — бросил Родион охранникам, кивнув на Платона. Голос его снова обрел властную ровность. — В подвал. И проследите, чтобы не шумел. Свяжите, если понадобится.
Платон вскинул голову, в его глазах блеснул ужас осознания.
— Нет! Пожалуйста! Не надо! Я уйду! Я все понял! Я никому ничего…
Но его слова потонули в пустоте. Охранники, не говоря ни слова, подхватили его под руки, бесцеремонно поднимая на ноги. Он попытался упереться, но его сопротивление было слабым, жалким. Его потащили прочь из холла, к неприметной двери, ведущей в подвальные помещения дома.
Родион проводил их взглядом, потом повернулся ко мне. На его лице застыло выражение холодной удовлетворенности. Я сидела в кресле, сжавшись, стараясь изобразить испуг и растерянность, хотя внутри все похолодело от предчувствия новой беды.
— Не волнуйся, дорогая, — сказал он с той же фальшивой, снисходительной «заботой», которая стала теперь его излюбленной маской в общении со мной. — Я его не трону. Пока. Этот очкарик… может, еще пригодится. Пусть посидит, подумает о своем поведении. А ты
