Тринадцатый. Мой любимый номер - Верона Виера

– Поправляйся, безумный Макс!

***

Опаздываю в школу. Бегу через парк, перепрыгивая лужи. Ночью был ливень, размыло тропинки вдоль гаражей. Осень надела серость на небо, и на лицах людей стёрла радость.

Влетаю в класс за секунду до звонка, и совершенно забыв проверить стул, плюхаюсь за парту, а на ней лежит шоколадный кексик с запиской «съешь меня».

Перевожу взгляд на Тихонову, которая, озираясь, ехидно улыбается и перешептывается с соседкой по парте.

Это что – что-то вроде чёрной метки? Она действительно думает, что я его съем?

Глянув на Батона, который дрыхнет за партой, перекладываю кекс на место Иванова.

Тихонова заметно напрягается. С её лица сползает улыбка. Она вскакивает с места, но вошедшая в кабинет учительница литературы, говорит всем садиться.

Вслед за ней в класс вбегает запыхавшийся Тринадцатый.

– Иванов, опять опаздываешь! – скучающим тоном, чуть ли не зевая, произносит Маргарита Андреевна.

– Пробки, Маргарита Андреевна!

– Какие пробки, Иванов! Тебе пять минут пешком до школы. Садись.

Растянув улыбку до ушей, Тринадцатый проносится между рядами парт под смешки одноклассников, и паркуется рядом с сонным Батоном. Иванов поднимает кексик, читает записку и, повернувшись ко мне произносит томное «спасибо».

Да, не за что, Иванов! Уверена, тебе понравится. Если он от Тихоновой, то явно волшебный, с каким-нибудь побочным эффектом: слабительной пыльцой, сонным порошком, а, может, со странной начинкой, что-то вроде пластилина.

Скоро узнаем!

Тихонова сама не своя, не сводит взгляд с Иванова, показывает ему пантомимы, скрещивает запястья, намекая, чтоб не ел. Но он почему-то не слушает и, будто специально, ей назло и глядя в глаза, демонстративно смачно откусывает кекс и жуёт с таким наслаждением, словно в жизни ничего вкуснее не ел.

Я еле сдерживаю улыбку, глядя на этот спектакль.

– Лера, – обратив на неё внимание, учительница кладёт мел на место, и отходит от доски. – Вижу ты готова первой выступить перед классом. Прошу!

Маргарита Андреевна садится за свой стол, а Тихонова, тяжело выдохнув, выходит к доске. Повернувшись к нам лицом, и прежде, чем рассказывать, Мисс единорог смотрит на Иванова, как на дурака, а потом крутит пальцем у виска.

Значит точно, волшебные!

По классу проносятся смешки, но учительница тут же пресекает. Иванов в свою очередь, закинув в рот последние крошки и не моргая глядя на Тихонову, ей в ответ демонстративно выдвигает средний палец и чешет им межбровье.

М-да… странная парочка!

Тихонова закатывает на мгновение глаза и начинает рассказывать стихотворение.

Иванов, делая вид, что внимательно слушает, наклоняется в мою сторону со своей фирменной довольной улыбкой:

– Твой кекс бесподобен также, как кекс со мной.

Господи, дай мне сил не засмеяться громко на весь класс.

– Специально для тебя по рецепту Мисс единорога… .

Всё также улыбаясь, Тринадцатый задумчиво сдвигает брови, переваривает не кексик, а мои слова.

– Они волшебные! – добавляю шёпотом, будто произношу тайное заклинание.

– На последней парте, прекратили разговоры! Иванов, ты следующий, – учительница просит Иванова выйти к доске.

Тринадцатый рассказывает стих, улыбаясь и не сводя с меня глаз, а я всё жду, когда же наступит возможный побочный эффект, и не менее интересно – какой?

На перемене Тихонова выталкивает Иванова в коридор и, после звонка, он с растерянным и слегка задумчивым выражением лица садится за парту. На меня вообще не смотрит, и больше не улыбается. Лишь иногда косится, при этом как-то странно кривится, будто его что-то беспокоит.

Стоит учителю химии, нашей классной, зайти в кабинет, как Иванов, хватает учебники, кидает их в рюкзак и спешит к её столу. Он отпрашивается и, краснея, выходит из класса.

На оставшихся уроках Тринадцатый не появляется, а Тихонова больше не активна. Она сидит тихо и прячет лицо за ладонью, будто вообще не готова ни по одному предмету.

М-да! В тактике ведения боя ей явно не хватает практики.

После уроков, наша классная просит остаться ненадолго. Она предлагает каждому поддержать Макса, записать для него видео с пожеланием скорее поправиться, и отправить их в общую группу, созданную в телеграмме специально для него.

Мои слова о том, что у меня кнопочный телефон и я лично сегодня поеду к Максу в четыре часа дня, провоцируют у одноклассников неприкрытые пошлые намеки. Анастасия Леонидовна делает попытку их пресечь, но всё бесполезно.

Ну и ладно!

Пусть думают, что хотят.

Мне параллельно!

***

Папа сегодня на службе, а мама на втором этаже, пока я делаю уроки, по моей просьбе готовит макароны по-флотски, специально для Макса. Ей сегодня к девяти вечера идти на ночное дежурство в больницу, а мне к шестнадцати, в часы приёма.

Мама обматывает контейнер с макаронами фольгой, и ставит их на стол рядом с сумкой. Оценивающе взглянув на мой внешний вид, мама заставляет нарядиться.

– Мам, я вся учухаюсь пока дойду до остановки. После дождя везде слякоть.

– А ты обходными путями.

– Летать я не умею.

– Научишься. Надень, говорю, колготки и платье с сапогами, и моё пальто, а не свою бесформенную куртку.

– Во-первых, зачем мне наряжаться? Он – мой друг, а не парень, и это свидание в больнице, а не в ресторане. Во-вторых, в пальто он всё равно меня не увидит, и в платье – тоже, потому что я буду в халате.

– В халате и в платье – он заметит.

– Мам, я просто хочу Макса морально поддержать, а не зацепить физически.

– Просто. Надень. Платье, – мама снисходительно улыбается, настаивает в своей добровольно-принудительной манере.

Проще сдаться, что я неохотно и делаю.

Рычу. Демонстративно стягиваю с себя джинсы и худи, и снимаю с вешалки платье с цветочным принтом. Мама подарила его на мой день рождения. Шифоновое, оно больше для лета, чем для дождливой осени, но что не сделаешь, лишь бы мама улыбалась.

***

Довольная, красивая, в мамином пальто верблюжьего цвета, и в ботильонах на высоком каблуке, я спешу мимо гаражей в сторону остановки, стараюсь избегать луж и грязи. И не успеваю выйти за пределы нашего двора, как вижу перед собой мальчишек, человек пять. На вид им лет по пятнадцать, может старше. Громко болтая, матерясь, они идут мне навстречу. Тело почему-то напрягается, будто чувствует опасность, потому что они смотрят на меня так, словно неожиданно узнают. А вот я их – впервые вижу. Они явно не из