Развод. Временное перемирие - Лия Латте
Он повесил трубку, не дожидаясь ответа, отрезая мне все пути к отступлению.
Я осталась сидеть в оглушающей тишине кабинета, сжимая в руке бесполезный теперь телефон. Папка с компроматом, мое оружие, мой триумф, лежала на столе, но я ее больше не видела.
Все мысли, все страхи были уже там, дома. В тихой комнате, где угасал единственный родной мне человек.
Страх был липким, тошнотворным, он подкатывал к горлу. А что, если это правда?
Что, если я, увлекшись своей войной, своей местью, своей новой ролью хищницы, пропустила самое главное?
Что, если она уходит, а меня нет рядом, потому что я играю в свои жестокие игры?
Этот страх был настоящим, первобытным, он парализовал волю.
Но сквозь него, как ядовитая змея, проползала другая мысль. Холодная, циничная, отвратительная в своей простоте.
А что, если он лжет?
Что, если это просто очередной ход в нашей партии? Самый жестокий, самый беспроигрышный.
Он не мог остановить меня в офисе, не мог помешать мне действовать, поэтому решил выдернуть меня с поля боя, приковав к больничной койке цепями долга и любви.
Он знал, что я не смогу не приехать.
Он знал, что страх за нее сильнее любой ненависти к нему.
Он играл на самом святом, превращая мою любовь в поводок.
Я бросила папку в сейф, схватила сумочку и почти бегом выбежала из кабинета. Я летела по ночному городу, нарушая все правила, вдавив педаль газа в пол.
Разноцветные огни сливались в одну смазанную полосу, а в голове бились два голоса, перекрикивая друг друга.
Один, панический, шептал: «Быстрее, ты можешь не успеть!».
Другой, ледяной, повторял: «Тебя поймали в ловушку, и ты сама в нее бежишь, дура».
Дом встретил меня зловещей, неестественной тишиной. Свет был приглушен. Ни звука телевизора, ни голоса сиделки. Я вошла в гостиную.
Кирилл сидел в кресле с книгой в руках, освещенный лишь торшером. Он был один. Увидев меня, он медленно отложил книгу. На его лице была маска спокойной, благородной скорби. Идеальная маска.
— Как она? — выдохнула я, бросая сумку на диван.
— Спит. Врач сделал ей успокоительный укол, — он встал. — Я рад, что ты приехала. Она звала тебя, прежде чем уснуть.
— Что именно сказал врач? Диагноз? Показатели?
— Резкий скачок давления на фоне эмоционального перенапряжения. Доктор сказал, что в ее состоянии любой стресс может стать последним. Любое волнение. Она очень переживала, что ты задерживаешься на работе, что у тебя проблемы.
Он говорил так правильно, так заботливо. Идеальный зять. Идеальный муж. Я смотрела на него, на его скорбное лицо, и чувствовала, как внутри все каменеет от ненависти.
— Я пройду к ней.
— Не стоит ее будить, Катя. Ей нужен покой.
Но я уже шла по коридору. Я тихонько, боясь скрипнуть половицей, приоткрыла дверь в ее спальню. В комнате пахло лекарствами — смесью валерианы и чего-то еще, больничного.
Бабушка спала, ее лицо в полумраке казалось восковым. Дыхание было ровным, почти беззвучным. На прикроватной тумбочке стоял стакан с водой и лежала пустая упаковка от шприца.
Все было настоящим. Слишком настоящим. И от этого становилось еще страшнее.
Может, я ошиблась? Может, он не лгал? Может, это я, своим поведением, своей войной, медленно убиваю ее?
Я вернулась в гостиную. Кирилл все так же стоял у кресла, ожидая меня. Он ждал, когда я сломаюсь.
— Я слышал, у тебя был… насыщенный день, — сказал он, и в его голосе больше не было скорби. Только холодный, как сталь, металл. — Марков в ярости. Говорят, ты его почти уволила.
— Я делаю свою работу, — отрезала я.
— Твоя работа сейчас — здесь, — он сделал шаг ко мне, вторгаясь в мое личное пространство. — Разве ты не поняла? Каждый раз, когда ты будешь задерживаться там, играя в бизнес-леди, она будет чувствовать это здесь. Каждое твое волнение, каждый твой бой будет отзываться скачком ее давления. Наша сделка была не о том, кто будет сидеть в кресле директора. Она была о ее спокойствии. И я тебе не позволю его нарушить.
Он подошел почти вплотную. Я чувствовала запах его парфюма, смешанный с едва уловимым запахом алкоголя.
— И этот твой маскарад… — он окинул меня долгим, тяжелым взглядом с головы до ног, и в его глазах блеснуло что-то темное, собственническое. — Кожаная юбка, красная помада. Ты решила соблазнить совет директоров? Или это для твоего нового друга, аналитика? Думаешь, я не знаю о вашей встрече в кофейне? О том, как на тебя пялился весь офис?
Так вот оно что. Ревность. Не мужчины к женщине. Нет. А хозяина к вещи, которая посмела проявить волю, которая посмела блестеть не для него.
— Это тебя не касается, — прошипела я.
— Все, что касается тебя, касается и меня, — его голос стал тихим, почти интимным, и от этого по спине пробежали мурашки. — Пока мы живем под одной крышей, пока играем в эту игру, ты — моя жена. И я не позволю тебе порочить мое имя встречами с подчиненными. Уяснила?
Глава 19
Я смотрела на него — на красивое, хищное лицо, искаженное самодовольной усмешкой, — и чувствовала, как отчаяние внутри меня сменяется чем-то другим. Чем-то холодным, кристально чистым и очень злым.
Он ждал, что я заплачу. Что буду оправдываться. Что упаду на колени и буду умолять его о прощении за то, что посмела дышать без его разрешения. Он видел перед собой свою вещь, свою собственность, и был абсолютно уверен в своей власти надо мной.
И в этот момент я поняла, что он совершил фатальную ошибку. Он совсем не боялся меня. А зря.
Я медленно, очень медленно улыбнулась. Улыбка получилась кривой, больше похожей на оскал, но это была моя улыбка.
— Ревнуешь, Кирилл? — спросила я тихо, почти шепотом, вкладывая в каждое слово столько яда, сколько смогла собрать на пепелище своей души. — Не стоит. Никто из моих подчиненных, в отличие от тебя, не тратит деньги компании на шлюх в Париже. Так что мое имя в полной безопасности. А вот твое…
Я видела, как дрогнул желвак на его скуле. Как на мгновение в его глазах погасло самодовольство, сменившись
