Я тебя не хочу - Елена Тодорова
Никакой Тарантино и даже сказочник Дисней Уолт не способны воссоздать то, что видели мои глаза. Запуску очередного фильма предшествует характерная музыкальная тема — свист артиллерийских снарядов. Этот звук в памяти из другой эпохи, но, очевидно, для нашей тысячелетней кинокомпании это в какой-то момент стало узнаваемым брендом.
Приземление. Удар. Темнота.
969 г.
Не первую неделю длится зеленый месяц, а ночи все студеные. От пробравшегося в намет холода я и просыпаюсь. Хорошо бы подремать до рассвета, но я ведь знаю свое естество — если уж открыл глаза, больше не усну.
С легкостью оставляю утратившую тепло подстилку. Поправляю грубую ткань штанов и, поежившись, натягиваю на голый торс шерстяную тунику. Креплю на бедра кожаный пояс, вкладываю в ножны меч, а следом за ним фиксирую нож. Обуваюсь, набрасываю на плечи меховой плащ и покидаю намет.
Завидевшие меня часовые тотчас спохватываются. Оповещают лагерь о побудке и спешат ко мне за распоряжениями.
— Лазутчики вернулись?
— Да, ярл [2].
Прежде чем задать следующий вопрос , неосознанно прищуриваюсь.
— И что показала разведка?
— Основной гарнизон отсутствует. В городе осталось совсем мало воинов, мирные напуганы. Ждут подкрепления, но оно прибудет не раньше следующего дня. Если осуществлять захват территории, то проще всего это сделать со стороны монастыря — там, в восточной стене, имеется узкий проход.
Сдержанно киваю.
— Напоите лошадей, проверьте снаряжение и приготовьте сытную трапезу для людей. Пусть дренгиры поедят — нам нужны силы. Через два часа снимаем лагерь и выдвигаемся в путь.
Отдав приказ, направляюсь через опушку леса в сторону пруда.
Да, я, как и любой человек, ненавижу холод. Но именно он лучше всего укрепляет дух. Особенно студеная вода.
Прокатываясь шорохом по траве, особый трепет ветер рождает в скоплении хрупких фиалок. Будучи могучим и суровым воином, я, как правило, не внимаю таким тонкостям. И сейчас бы не поддался очарованию, не контрастируй сумеречные соцветия с разлегшейся вокруг зеленью столь яро.
Еще два шага к пруду, и я застываю на месте.
Из серебристой глади, словно сама вода дарует ей жизнь, выходит обнаженная дева. Скользящие и распадающиеся на сотни радужных оттенков, будто волшебные, рассветные лучи озаряют тонкий стан. Капли стекают по коже, сверкая, словно россыпь жемчужин.
Дух перехватывает. Стою, заколдованный, не в силах отвести взгляда от таинства той красоты, что на мгновение приоткрыла мне чужая земля.
Чаровница.
Тугие косы, высокая с крупными, словно спелая вишня, сосками грудь, узкая талия, длинные ноги и кустик волос в изящной развилке бедер, как символ женской необузданности и страсти.
Уловив странное, яростно нарастающее опьянение, неосознанно хватаюсь за меч.
Дева замечает меня. Ее рот открывается. Я морщусь, готовясь к крику, но ее пронзительный, почти мистический вопль все равно поражает до глухоты.
Оставив меч в ножнах, приближаюсь на чаровнице.
Она смолкает, едва оказываюсь рядом. Однако ее широко раскрытые, неотрывно устремленные на мое лицо глаза снова накладывают колдовские чары, заставляя мое тело цепенеть. А дрожащий подобно беспокойно колышущимся на ветру фиалкам стан усиливает и без того тягостное возбуждение. То ли от пронизывающего незнакомку ужаса, то ли от холода , вишневые соски вдруг приобретают тот же сумеречный оттенок, что и бутоны окружающих нас цветов. Губы, сигнализируя об опасности этой отравы, синеют следом.
Пламя Сурта!
У меня не было женщины с тех пор, как я покинул родной фьорд. Воздержание — часть воинского долга. Ничего удивительного, что посланная Локи чаровница является для меня огромным искушением. И дело не только в том, что она женщина , и что она обнажена… Дева воистину убийственно прекрасна.
— Как твое имя, Фиалка? — вопрошаю угрюмо, осторожно касаясь при этом загрубевшими пальцами нежной кожи девичьих плеч.
Вздрогнув, чаровница приходит в исступление — с неким безумием крестится, как это привыкли делать люди ее земель.
— Господь — пастырь мой… — взывает к своему богу шепотом. — Я ни в чем не буду нуждаться… Он покоит меня на злачных пажитях и водит меня к водам тихим, подкрепляет душу мою, направляет меня на стези правды ради имени Своего… Если я пойду и долиною смертной тени, не убоюсь зла, потому что Ты со мной. Твой жезл и Твой посох — они успокаивают меня [3].
Разобрав лишь обрывки задушенного бормотания, хмурюсь. Впрочем , и те для меня не несут важности.
— Поехали со мной, — выдыхаю сипло, не позволяя деве ринуться к одеждам. Глядя на нее, думаю лишь о том, как гладка ее бледная кожа. — Со мной ни в чем не будешь нуждаться! Со мной!
Видели бы меня мои люди… Воспылав безудержной страстью к красоте чаровницы, все что угодно готов обещать.
— Пусти, викинг… Пусти! — бьется в отчаянии. — Я приняла обет служения Богу! Мое место в монастыре!
Христианская вера для меня ничтожна. И все же я мрачнею.
— Почему тогда твои волосы не состригли?
— Не успели… Хворала…
Являясь захватчиков на сих землях, я, безусловно, немало знавал о здешних обычаях. То, что из-за болезни могли отложить постриг — звучит правдоподобно. Во что воистину трудно поверить, так это в то, будто монахиня дерзнула обнажиться у пруда, дабы искупаться.
— Врешь, — изрекаю сухо.
Фиалка не сдается. Указывая дрожащей рукой на сложенную на валуне одежду, заставляет меня к ней присмотреться.
Óдин…
Отпускаю девицу.
Развернувшись, с чувством тягостного разочарования шагаю по направлению к лесной опушке.
У деревьев, не удержавшись, оборачиваюсь.
Впиваясь в чаровницу взглядом, с сожалением прослеживаю за тем, как она поспешно прячет свое прекрасное тело и роскошные косы за серыми одеждами праведницы.
С поражением отмечаю, что испытываю по этому поводу искреннюю злость.
«Ты могучий воин, но будем честны, слишком юн, чтобы стать великим ярлом. Немало крови прольется, прежде чем ты научишься держать под контролем свои эмоции…» — невольно вспоминаю слова, которыми меня провожал в путь дядя.
Прав ли был?
Найти ответ сложно. Чувствую себя так, словно сам себе не принадлежу.
— Я презираю твоего Бога, — извещаю грубо.
Жду, что монахиня станет отчитывать согласно религиозным канонам, которые исповедует.
Но вместо этого она, что абсолютно немыслимо, направляет на меня ответное пламя гнева:
— Тогда я презираю тебя!
Вдох, и я выхватываю меч, чтобы пойти на нее.
— Я отрежу тебе язык, — цежу, касаясь лезвием чарующего лица Фиалки. — И овладею тобой сзади.
Не знаю, откуда эта ведьма взялась в монастыре христиан, но она умудряется выхватить у меня из-за пояса нож. Позволив ей прижать его кончик к своей шее, с интересом наблюдаю за вусмерть перепуганной зверушкой.
— Ты можешь лишить меня
