Я тебя не хочу - Елена Тодорова
— Я тебе идиотка, что ли, из жизни в жизнь по граблям ходить? — кричит, едва справляясь с дыханием.
В этот миг даже эта дичь по-особенному звучит.
И тесно с ней. И терпко. И горько. И, сука, сладко.
— Я ебать других буду.
Не то чтобы мне этого прям вот сейчас хочется… Вообще не хочется. Но это жизнь, блядь. Кого-то я, а кто-то, мать вашу, ее! Стоит лишь допустить эту мысль, в ушах, словно при контузии, возникает свистящий шум.
— Как поэтично, Дима… — протягивает Шмидт иронично. И легкомысленно дает вольную: — Еби. Только от меня отвали.
Ее ответ задевает так глубоко… А я зачем-то заставляю себя гоготать.
Пальцами в бедра ведьмы впиваюсь. Вдавливаю до синяков. С трудом сдерживаю порыв рвануть ее на себя. Натянуть с такой силой, чтобы заорала от похоти, которая, я уверен, никуда, блядь, не делась.
— Потом, сука, будешь рыдать и рассказывать, что я снова тебе изменил?! — сиплю по итогу зло.
— Да ни за что! — смеется в ответ Шмидт. Пожимая плечами, с напускной милотой извечный вопрос задает: — Ты совсем дурачок, Фильфиневич? Сказала же, что в этой жизни ты для меня ни черта не значишь. Все, что было летом — похмелье прошлого.
Снова ее слова копьями вонзаются в плоть. Льда уже нет, но что-то хрустит внутри. До отчаяния неприятно, до жути жестко и болезненно до тошноты.
И в этот раз я решаю, что все.
Хватит ходить вокруг да около. Хватит спускать ебаное вранье. Хватит считаться с правами, которых у Фиалки, сука, не было, нет, и никогда не будет.
— Либо ты, на хуй, уезжаешь с концами, Шмидт… Либо выходишь за меня замуж, — обозначаю сферу своего влияния агрессивным ультиматумом, условия которого созрели еще днем.
Бурной радости со стороны ведьмы, конечно же, не следует. В то время, как у меня в долбаном грохоте разбивается сердце, лицо Лии выражает лишь замешательство.
Когда же в глубине ее зрачков, наконец, формируется нечто осознанное, то я понимаю, что это банальная злость.
— Хочешь на мне жениться, Дима? — переспрашивает глухим, но не лишенным ехидства голосом. — А как же ненависть, м? В браке ты явно не любить меня собрался! Тебе нужна власть надо мной, правда? Угадала? Какой же ты, Господи, больной!
Вовсе не оскорблениями, всего одной фразой заставляет мои чертовы раны забурлить вновь образовавшимся гноем.
— Будто бы ты, сука, готова позволить себя любить! Ты же все косяки мои помнишь! Ни один не простила!
— Конечно, не простила, Дим! Поэтому можешь, блядь, пойти на кладбище, выкопать кости Альфии и жениться на ней, понял?! Дочку там же найдешь!
Этот выпад яростнее, чем все предыдущие. А потому и прилетает соответственно — внутри меня разрывается атомная бомба.
— Да что ты за тварь такая?! Как можно так ненавидеть?! Хоть когда-нибудь, блядь, уймешься?!
Я ее, безусловно, тоже… Всей душой! Но, мать вашу, сила ее чувств буквально сшибает с ног.
— Уймусь, когда ты отменишь празднование гребаной Ночи Рода! Когда засыплешь землей подземелье! Когда от твоей чертовой усадьбы не останется даже пепла! Вот тогда я уймусь, Дим!
Выслушав немыслимые требования, не менее зло заключаю:
— Ты шизанулась, ясно?!
— Я?! А давай-ка вспомним, с чего вообще все началось, Дим! Давай вспомним!
— Не хочу я больше ни хрена вспоминать, Шмидт, — отсекаю резко, потому как наша первая встреча — реально полный треш. — Все, что нужно сейчас — понять и забыть, иначе мы никогда из этого сценария не выйдем! — рассуждаю я мудро, с немалой дозой благородства.
Ведь со своей стороны готов идти на уступки.
Однако Фиалку это предложение повергает не просто в шок. Оно приводит ее в бешенство.
— Понять и забыть, Дим?! Ты женился после моей смерти! Ты из мести мне назвал своего сына именем убийцы моей дочери! Что из этого я, мать твою, должна понять?! — кричит она в рыданиях. — Что ТЫ понял?!
Ей, очевидно, невдомек, но страдания, которые она выплескивает, вызывают внутри меня столь же острую, дико тянущую боль.
— Я понял, что красота — это не то, что снаружи, а то, что внутри. Что мне похуй, какие у тебя между ног заросли, и какого, блядь, размера твоя грудь, — с хрипом выталкиваю я. — Что доблесть и честь — это качества, которые тяжелее меча и кольчуги! Что любовь — это не благословение, а проклятье! — постепенно набирая обороты, мой голос стремительно достигает поднятой Шмидт планки. — Что ради семьи можно как умереть, так и жить! Что деньги — лишь ебучая бумага, на которую никогда не купить то, в чем нуждаешься больше всего!
74
Ходить по граблям, как ты выразилась —
не значит позволить себе снова полюбить…
© Дмитрий Фильфиневич
На последнем выкрике понимаю… Выдохся. Смертельно.
Тяготы гнут спину, только позвоночник скрипит. С трудом отвожу назад плечи. Ощущая, как по перегретой под тонкой рубашкой коже сбегают капли пота, осторожно совершаю вдох. Предусмотрительность оправдана, но малоэффективна — голова так и так кругом идет.
Стоит лишь взглянуть в стеклянные глаза Фиалки, подступает еще и тошнота. Мышцы ломит от боли, которую, мать вашу, вот никак не прогнать — в микроклетках засела.
Чтобы сделать выводы, не нужны слова.
По глазам Лии вижу… Не достучался. Ни хрена.
Как бы громко я ни орал, растянувшуюся между нами бездну невозможно преодолеть.
Не слышит. Не видит. Понимать не хочет.
Свои кошмары смотрит.
— Ибо всяк, взявший меч, от меча и погибнет[1], — шелестит сипло.
Знаю, что эти слова вырваны из Священных Писаний, но, будучи направленными в мою сторону, они, конечно же, являются проклятием.
— Раньше ты считала иначе, — мрачно предъявляю, захлебываясь раскаленной лавой ядреной горечи.
— О-о, — протягивает Шмидт с хрипловатым клокотанием, которое в моменте то ли французскую речь напоминают, то ли издаваемые некоторыми видами птиц звуки. — Да когда это было?.. — роняет пренебрежительно, в очередной раз злостно обесценивая все, что когда-то являлось важным.
Головой покачивает. Нет в этом движении ни концентрации, ни скорости. Замедленный паранормальный режим. На потрескавшихся губах сияет жестокая усмешка.
Достойно.
Если бы не слезы в глазах да кровь на губах, я бы поверил. Поверил бы в то, что ничего, кроме ненависти, между нами нет. В жизни так бывает. Вот только не в нашей, которая по задумке высшей силы неизменно становится общей.
Из омутов Фиалкиной души истину пью.
Так, как это было неделю назад — в библиотеке. Так, как это было в нашу первую и все последующие
