Я тебя не хочу - Елена Тодорова
— Тут обитала до замужества Бойкина Варя, — признается Артем чуть позже.
— То-то я смотрю — знакомый стиль! — восклицаю на эмоциях. — И-и-и… Мне здесь очень нравится!
— Варя будет счастлива.
Вещи разбирать при Чарушине не берусь. Оставляю все в коробках на полу. Закрывая дверь, ловлю себя на том, что предвкушаю, как вернусь сюда в среду.
Может, моя жизнь все-таки налаживается?
Не успевает эта мысль закрасться в мою голову, как ее оттуда безжалостно выжигают. Эбонитовые глаза Люцифера — два адовых котла. Кто-то из мудрых когда-то утверждал, что ничто не горит так жарко, как тайная любовь. Счастливый, видимо, был человек. Не подозревал, как способна полыхать ненависть.
О, Боже… Спаси меня… Помилуй…
Я не представляю, как с ней справиться.
Смотрю на Фильфиневича и заживо сгораю, потому как кажется, что он и есть моя память. Чертов воздух! Он и есть я!
Все мое нутро болит. Со страшной силой болит.
70
Почему здесь олени и лоси?
© Амелия Шмидт
За запертой клеткой в огне бьются личины. Воют. Кричат. Ищут, но никак не находят выхода. А с ним и спасения. Легкие, словно промасленная бумага, сминаются. С треском осыпается пепел.
Сколько же информации хранят глаза, которые я видела в разрезе столь разных форм. Весь путь души. Все чувства. Как же они манят затеряться в них… Будто это что-то изменит!
На этой самой памяти, которая у нас с Люцифером, увы, общая, я уже столько ролей отыграла… Нельзя вот так бездарно взять и сломаться.
Вдох, выдох — решительно. Пора выгребать.
Тремор рук купируем, скрещивая эти чертовы конечности на груди. Голову склоняем на бок. Брови сдвигаем в кучу. Нос сморщиваем, словно во дворе дачи Чарушина чем-то, а точнее, кем-то воняет. Губы искривляем, ведь и вид не радует. Во взгляд красноречиво выливаем: «Что ты такое?». Режим пацанки успешно активирован.
— Че творится, Тёмыч? Почему здесь олени и лоси? Ты ведь обещал, что все будет прилично. Без зверинца.
Тон соответствующий — исключительно уверенный, демонстративно пренебрежительный, немного раздраженный, с едва заметной угрозой, которая в один момент может перейти в откровенную агрессию. В общем, все ноты улицы сохранены.
Твой ход, напомаженный.
А шевелюра-то отросла как… Шумит по ветру пустая голова! И ни одного седого волоска! Легко ему! Все понятно!
— И ты еще хочешь, чтобы мы воспринимали панду как друга? — возбухает, обращаясь к Чаре, Шатохин.
— Шутка, что ли? — толкаю я вместо того. Хрипловатым смехом свой же бессмысленный вопрос догоняю. — Нафиг мне не сдалась ваша дружба! Лось панде не товарищ!
— Не делай зря сквозняк, коротышка. Я не с тобой разговариваю.
— А я с тобой, сохатый! И знаешь что? Во второй раз твои фаберже вряд ли пройдут проверку на крепость!
— Не надейся! У меня стальные!
— О, Боже… — выдыхаю я, прежде чем громко-громко расхохотаться. — Все так говорят! Пхах!
Фильфиневич в бой не вступает. Молчит, словно дела ему до меня нет! Лишь моментами сердито двигает челюстью.
— Мы, наверное, друг друга не поняли… Вы же говорили, что у Прокурора в эти выходные будете, — вступает дипломатично Артем.
Рукой при этом меня от парней отгораживает. Я пытаюсь возражать, потому как ни в чьей защите не нуждаюсь! Пусть все об этом знают! Да только Чару обойти так же сложно, как и гребаного Люцифера. Кроме того, у него опыт с такими, как я… Сестры же.
— Пусти! Я могу за себя постоять!
— Стой. Только за моей спиной, — возражает рыцарь мягко.
И не оскорбишь же… Язык не поворачивается!
— Собственно, — вякает тем временем лось. — Планы в последний момент изменились. Сам Прокурор тоже сюда едет.
— Черт… — выдыхает Чара приглушенно. До последнего жду, что он пошлет парней куда подальше. Но этого, конечно же, не происходит. Все же они друзья. — Ну ок, оставайтесь. Только имейте в виду: свободных комнат почти нет. Скорее всего, втроем в Тохиной спальне спать будете.
— Бля-я-адь… — первое, что я слышу от Люцифера. Но даже это чертово ругательство вызывает у меня внутренний тремор, сравнимый по силе с пятибалльным землетрясением. Неосознанно вновь эту опостылившую травматическую реакцию выдаю — обхватываю себя руками и замираю. — В таком случае я до вечера и домой.
Отлично! Можно и раньше! Никто не расстроится!
Пока я мысленно ору, Тоха ржет. Это мне тоже отчего-то неприятно. Все воспринимаю на свой счет. Ну или… Нет, думать об этом не хочу!
— Не ссы, сученыш, — бомбит сохатый, присвистывая. — Уступлю тебе свою кровать.
Мне бы тоже мерзко похихикать…
Ситуация в целом обычная. Прошлое блекнет. Кажется просто кошмарными снами. Реальность шкалит триггерами. Вот же он, гребаный чистоплюй Фильфиневич!
И все же с удовольствием издеваться над ним, как раньше, я не могу.
— Эм… Что насчет белья? — хрипит Дима.
Я фыркаю и передергиваю плечами, лишь бы скрыть новую волну дрожи.
— Постельное белье тут всегда чистое, — уверяет Тоха.
— Чистое ли? Вдруг ты, как обычно, стирал его вместе с кроссовками.
Господи, какой же он ненормальный…
Стоит здесь и совершенно свободно корчит из себя невесть что! Будто быть таким параноиком — достоинство! Словно он лучше всех!
Глянь-ка, почтил своим присутствием! Умоляйте, чтобы остался!
— Ничего я тут сам не стираю. Мама Таня меня любит. Проверишь сам, постелька аж хрустит.
— С меня, пожалуй, хватит, — выбиваю я едко, резво разгоняя руками толпу. Только вот Чарушин далеко уйти не дает. Хватая за плечи сзади, притягивает к своей груди. — Ть-тёмыч… — цежу сквозь зубы.
— К твоим услугам, воительница.
И вроде как смеется, но в голосе при этом трескочут искорки тепла.
Ну вот что ты будешь делать?
Ни оскорбить, ни ударить… Невозможно!
— Покажешь мне мой угол? — шиплю вполне миролюбиво.
— У тебя отдельная спальня, — оповещает Артем, по-дружески закидывая мне на плечи руку. — Идем.
Минуем крыльцо, прихожую, гостиную… Оказавшись за дверьми спальни, с облегчением вздыхаю. Тело вмиг наливается тяжестью. Напоминает о себе измученное сердце. Растираю грудь, умоляя его не ныть так яростно.
— Ты не обидишься, если я прилягу? — голос и шелестом не назвать.
Что-то совсем тихое. Испуганное. Смертельно притомленное.
Голова касается подушки раньше, чем Чарушин отвечает.
— Конечно, нет. Отдыхай.
Устало прикрываю веки. Вот бы еще дыхание притормозить… Невыносимо ведь! Опаляет слизистую.
Пытаюсь придумать, как действовать дальше. Но прежде чем мало-мальски стоящие идеи посещают рассудок, сознание отключается.
Нет ничего страшнее, чем проснуться среди ночи от пронзительного воя рога. Выскользнув из постели, бегу к окну. Прислушиваюсь, но не осмеливаюсь открыть ставни.
