Тринадцатый. Мой любимый номер - Верона Виера

– Да, да… Мирошина сучка, а ты Единорог.

– Ты офигел? Какой я тебе Единорог!

– А ты разве не так сейчас говорила?

Походу мимо… .

– Она меня за глаза так называет. Сам подумай: радуга, кексики, – чуешь намеки?

– Не чую, но, если честно, знать как пахнут твои кексики мне совсем неохота, прости! – не могу не подколоть еë.

У Лерона всегда смешное выражение лица, когда говорит про Морошку.

– Да, пошел ты, идиот!

Тихонова забирает из рук моих ключ и прикладывает к магнитному замку. Оттолкнув меня, она заходит в подъезд первой и, ускорив шаг, останавливается у лифта, вызывает.

– Я же пошутил, Лерон! – касаюсь еë плеча – Ну, у тебя понятно, почему такое прозвище.

– По-твоему, я похожа на лошадь?

– Нет. Я думаю, что это из-за разноцветных прядей в волосах, Рэйнбоу Дэш! А вот, с какого перепуга я Тринадцатый – я не догоняю. Тринадцатый, не знаешь, что может значить.

– Что ты – чëрт! Разве не так она орала? – похоже, сильно разозлилась. – Ассоциативный ряд: тринадцать – чертова дюжина – чёрт! Что сложного? Ну или потому, что ты ходишь лохматый, как чëрт.

– Не лохматый, а модный!

– Это для меня ты модный, а она с Камчатки перебралась, Гулаг и все такое. Там все, походу, бритые, а ты лохматый!

Лифт открывается и мы заходим. Задумчиво жму на свой этаж, девятый.

– Разве Гулаг был на Камчатке? Я думал, на Колыме.

– На Колыме, на Камчатке, один фиг – в жопе мира.

– Не скажи, там красиво! Я смотрел, лазил в сети.

– Господи, ты залип на неё что ли? – она резко разворачивается ко мне лицом. – Может, мне домой уйти, а ты посмотришь на виды Камчатки и как-нибудь без меня справишься со своим напряжением?

– Победителей не судят! Ты чего так вскипятилась?

– Бесите вы меня. Оба!

– Мой бешеный единорог!

Наигранно имитируя страсть, рычу, изображаю кошку-льва-тигра, но её не впечатляет. Демонстративно отворачивается.

Лифт останавливается, и как только открываются двери, сразу тяну Лерона к своей. Прижимаю спиной и касаюсь еë губ большим пальцем, обвожу их контур. От неё пахнет клубнично-банановой жвачкой. Наклоняю голову и почти касаюсь её губ своими, как за соседской дверью что падает, слышны шорохи. Опять соседка шпионит.

Наш с Лероном сериал, походу, намного интереснее. Нам есть по восемнадцать, и по идее должно быть пофиг, кто и что подумает, но подъездный ценз в лице семидесятилетней старухи такого не допускает, и считает обязательным выносить чужую личную жизнь на повестку дня. Зависть – коварная штука, особенно, когда своей личной жизни больше нет.

Отстраняюсь и тут же лезу в карман за ключом, а Лерка отскакивает от двери, приглаживая волосы. Хотя, как по мне, они у неё итак слишком прилизаны.

– Ещё раз назовешь меня Единорогом, и останешься без сладкого на месяц, – Лерка цедит мне сквозь зубы, когда пускаю в квартиру.

– Не беспокойся, я не пропаду. Утешусь в объятиях Мирошиной.

– Тупая шутка.

– Это была не шутка! – пусть знает, что на шантаж я не ведусь.

Сама ко мне приклеилась, а я в таких вопросах не могу сопротивляться. Но официально о помолвке мы не объявляли, в любви друг другу не клялись, так что просто гоняем вместе, тремся у всех на виду. И очень близко, когда хата свободна, примерно раз в неделю. Хотелось бы чаще, но дарёному коню…

Блин! Зачем она вообще про коней заговорила?

Сегодня хата свободна, тренировок нет, поэтому у меня джекпот.

– Долго будешь дуться или помочь раздеться? – имею в виду куртку, а у неё в глазах огоньки.

***

– Лерон, харе валяться! Давай, всё, сваливай. Мне за малым надо в сад. Сегодня я ночная няня.

Надеваю штаны и футболку, глядя на довольную Лерку, её растрепанные волосы на подушке.

– Хочешь, я отпрошусь, типа к Майе, а сама останусь с тобой на ночное дежурство?

Предложение, конечно, заманчивое, но у меня другие планы.

– А что я родокам потом скажу? Заставят ещё жениться, а это, извини, в мои планы не входит.

Бросаю ей ее одежду, чтобы время не тянула. Мне реально надо за малым, хочу забрать пораньше.

– А я вообще в твои планы вхожу, Леш, или ты меня просто используешь?

Лера надувает губы и неохотно вылезает из-под одеяла, одевается.

– Смотря, с какой стороны посмотреть!

– Пошёл ты, Иванов! Это был последний раз, понял?!

– Да-да-да! Последний десятый раз… или пятнадцатый. Или двадцатый? Какой, напомни?

– Тринадцатый!

– Видишь!

– Ты – Тринадцатый! То есть Черт! И я ухожу!

Началось….

– Лера, ты сама предложила, я тебя не принуждал, поэтому давай без драмы, а? Чтобы не обидно было, могу проводить, все равно по пути.

– Сама дойду.

Она застёгивает молнию на юбке и выходит из комнаты, а я семеню за ней, подаю куртку.

– Мирошину не трогать, ты обещала, – напоминаю, вдруг забыла.

– А если трону, то что?

Просунув руки в рукава, она смотрит с вызовом в глаза.

– Сказал, не трогать!

Скалюсь в ответ.

– Ладно. Буду пай-девочкой. И это, правда, был последний раз.

– Угу. Пока.

Отдаю в руки ей рюкзак. На выход. Закрываю дверь. Последний, так последний.

***

У малого, как всегда – путь домой через местный магазин, недалеко от остановки. Пять лет, а хитрющий, засранец! Манипулятор со стажем. Я в его возрасте, кажется, был скромнее: что дают, то и ем. А этот нет, вечно выбирает, что-то выпрашивает. Попробовал бы я выбирать, сразу стал бы бездомным.

Стоим уже минуты три в отделе с молочкой напротив холодильника с йогуртами. Выбрать не может, бедняга, с малиной ему хочется или банан с клубникой. Глядя на второй, сразу вспоминаю Лерона. Нет, ссориться с ней нельзя. Мало ли что.

– Кир, короче, берем оба, хорошо?

– Да! – довольно отвечает мелкий, аж подпрыгивает от радости.

– Только маме не проболтайся, – лезу в холодильник. – Если что, ты ел кашу, понял?

– Если для ребенка, то, бери те, что в самом конце – там самые свежие. А если себе – то и просрочка сгодится.

Опа! Замираю с упаковкой в руке, узнав голос Морошки. На ловца и зверь бежит. Кивнув ей, не глядя,