Тринадцатый. Мой любимый номер - Верона Виера

Глава 5. Барсук

Мне хреново! Во всех смыслах.

Башка будто не моя, тяжёлая. Больно дышать и думать. Больно даже моргать. Просто факт, я не ною. Уже не тошнит, но кочерыжка кружится при резких движениях.

Я проиграл.

Там внизу, у ринга, толпа обезумевших фанаток Иванова не давали моей единственной… хм… единственной моей фанатке смотреть на решающий бой, как я выигрываю.

Честно, готов был сам всё бросить и кинуться вниз, спасать её от этого стада единорогов.

Короче, походу продул бы при любых обстоятельствах!

Улыбаюсь, как дурак, и, глядя в окно, вспоминаю Женькин взгляд: искренний такой, настоящий. Она кричала моё имя и это было приятно! Даже приятнее, чем недовольная морда Иванова.

Жаль, что номерами с ней не обменялись, так бы написал, спросил, как дошла.

Да… неудобно как-то получилось. Обещал сам, а пришлось просить тренера.

Чет никто не звонит, не спрашивает, как дела. Вдруг, я тут уже копыта откинул? Или рано еще? Завтрак уже был, значит нормально.

Хавчик тут, конечно. У меня и так аппетита нет оттого, что мутит, а глядя на овсянку – нет даже желания попробовать. Зато в палате я один. Спокойно.

За дверью слышатся хохочущие женские голоса и шаркающие шаги. В палату заходит медсестра. Симпатичная, приятная женщина отвлекает меня от вида за окном. Она тянет за собой бандуру на колесах.

– Ну, где тут наш герой? – рассматривая меня, она подкатывает капельницу к койке. – Как себя чувствуешь, рыцарь?

– Пойдёт! Торможу немного…

– Ну, ничего, – расчехляя иглу, она втыкает её в одну из двух перевёрнутых прозрачные бутылок и шутит. – Эта вода – почти живая, воскрешает мëртвых. Поспишь, и после обеда станет лучше. Очухаешься. Как раз ко времени приёма, а то неравнодушные названивают с раннего утра, спрашивают, когда же можно прийти к Барсукову на аудиенцию?

– А кто спрашивал?

Если честно, жду только одно имя, а медсестра перечисляет между делом:

– Мама твоя, тренер звонил, директор школы, – она вставляет иглу мне в катетер на сгибе локтя, настраивает капéль в трубке на неспешную весеннюю. – И одна очень милая, симпатичная, умная девушка.

Она опускает на меня загадочный взгляд и улыбается щемящей моё сердце знакомой улыбкой… Женя. Точно. А я, когда привезли, думал на кого эта медсестра похожа.

– А вы её мама? Здрасьте! – хочу привстать, но игла больно кольнула, аж зашипел, и повело в сторону.

– Лежи, красавчик. Подвиги свои оставь для Женьки, – она указывает на выпирающую черную горошину в стене на кроватью. – Если станет плохо, там кнопка. Дотянешься?

Зажмуриваюсь, и еле заметно киваю, типа соглашаюсь.

– Вот и хорошо. И если не уснёшь и капать закончит, то нажмешь – придут и переставят.

– А… – смотрю на неё, торможу, стесняюсь спросить про Женю, придёт или нет. – А как к вам обращаться?

– Анна Сергеевна.

Почему-то так стало хорошо.

– Очень приятно… – простонав, смотрю на её улыбку сквозь прикрытые веки.

– Вот и водичка подействовала…. Спи, герой.

***

Я проснулся к обеду, даже не заметил, как сняли капельницу. На тумбе уже стоял рассольник из воды, огурцов и пары кубиков картошки; какая-то мазня на тарелке и котлета, куски ржаного и белого хлеба прикрывают стакан с компотом, будто на поминках. Не хватает моего портрета с черным уголком.

Поел только белый хлеб, пожевал корочку и запил тем самым компотом. Аппетит так и не воскрес, а вот я себя чувствую намного лучше. Фокус, правда, плывёт, приходится настраивать.

***

Нетронутую еду уносят, а я достаю из тумбы телефон: от мамы пропущенные не только звонки. В сообщениях она спрашивает, что привезти.

Отвечаю: трикошки, бельё, зарядку для телефона, рыльно-мыльное и воду. Побольше воды! Пить хочется постоянно.

Приёмные часы в шестнадцать, но в дверь кто-то стучит.

– Укольчики, в попку! – озвучивая противным голосом своё появление в дверях, входит медсестра.

В попку?! Разве так говорят?

Черт! Фокусирую взгляд. Плывёт все немного, щурюсь.

Походу молодая. Из-за намордника не видно – симпатичная или нет, натянула по самые глаза. Совсем не хочется светить перед ней своим задом.

Ладно, я же не в пятизвездочном отеле.

Она идёт до меня, а я медленно поворачиваюсь к ней спиной и на бок, чтоб не унесло, задираю покрывало, приспускаю трико и боксёры на ягодице.

– А попка у тебя зачетная!

Твою ж мать!

Женька? Фак!

Резко поворачиваюсь, опускаясь на зад, чтоб его спрятать.

И уносят меня три белых, мать его, коня.

Жмурюсь, пытаюсь сосредоточиться на уплывающем в сторону образе недоюмористки.

– Блин! Макс… Прости, прости, прости. Я хотела пошутить, просто поднять тебе настроение.

Она верещит, суетится, гремит металлической фигнёй в руках, не знает, куда её пристроить. Опускает на тумбу.

Может мёртвым притвориться, проучить засранку?

– Тебя не в честь деда назвали, а в честь Ваганыча, да?

– Ну, правда, прости! Я думала, ты меня сразу узнаешь.

Она стягивает маску с лица, а я фокусируюсь на её офигенской улыбке.

– С тебя макароны по-флотски!

Не могу не улыбнуться в ответ.

– Принято! Только сегодня, прости, я без ничего. Сразу после уроков к тебе рванула.

– Так приёмные же после четырёх. А… точно, у тебя же мама тут работает.

– Уже познакомились?

Киваю, если это можно назвать кивком.

– Мне пришлось построить глазки медбрату-практиканту, и выпросить у него спецодежду. А уточку я стырила с тележки, надо не забыть вернуть.

– Ты прям спецагент, – улыбаюсь.

– Ну рассказывай! Как ты тут?

– Пойдёт. Сказали пару дней подержат, и если будет всё ок – отпустят домой обрастать жиром, потому что постельный режим нарушать нельзя.

– Выспишься! – с завистью в голосе подмечает Женя.

– За всю жизнь вперед, – как-то взгрустнулось от этого факта.

– Ты расстроился, что проиграл? – она смотрит с такой жалостью, будто я умираю.

– Нет. Ни капли. Ну поедет он, ну просрет он там. А я, наоборот, оклемаюсь, приду в форму и после армии рвану покорять мир.

– Ну, папу ты уже покорил. Больше, чем Иванов.

Приятно звучит, но не понял.

– Он не злился, что я слово не сдержал?

– Ты же по уважительной причине. Плюс Иванов успешно выполнил твою задачу.

Вот теперь точно не понял!

– То есть?

– Он