Я тебя не хочу - Елена Тодорова
Не хочу я в этом копаться. Довольно.
Два протяжных вдоха. Чей-то задушенный, словно потусторонний, стон. И я медленно погружаюсь в забытие.
Блуждаю в астрале, как у себя дома. Привык к этим странным сновидениям. В какой-то мере даже рад возвращению. Иду во тьме, двигаясь на самый громкий звук. Изначально кажется, что грохочет барабанный бой. Но как только вдыхаемый мной воздух наполняет запах свежей пеньки и машинного масла, я понимаю, что это шум производственных станков.
В запыленное окно просторного кабинета ударяет яркий луч катящегося к закату солнца. Постепенно картинка приобретает ясность. И я обнаруживаю себя за огромным письменным столом.
— Девять, восемь, ноль… Девятьсот восемьдесят!
Это число в графе «Рабочая сила» оставляет моя рука. А озвучивает его сидящий напротив меня ребенок — девочка. На глаз никогда бы не определил, сколько ей лет. Но я откуда-то знаю, что ей четыре года. Как и то, что в прошлом месяце у нее был день рождения. В мае. Девятнадцатого.
По позвоночнику шпарит жар. Разбившись на пояснице, он охватывает низ корпуса и стремительно движется вверх. Всплески такие, будто волны разбиваются о бетонный пирс.
— Зачем тебе столько цифр, папочка?
Спрашивая это, Авелия водит пальчиком по графам производственного плана, но смотрит при этом мне в глаза.
Сердце сжимается с такой силой, будто кто-то целенаправленно рукой стиснул. А я ловлю себя на том, что улыбаюсь. Чувствую, будто реально на своем месте. Будто уже много лет управляю канатным предприятием. Будто этот ребенок в самом деле мой.
— От этих цифр зависит работа нашего предприятия, а вместе с тем жизни почти тысячи человек.
Авелия забавно хмурит бровки. Какое-то удивительное чувство, распирая грудь, заставляет меня рассмеяться. Но понимая, как важно общаться с ребенком на равных, я сохраняю серьезный вид.
— Ты уже такое писал, — заявляет дочь, доставая откуда-то из-под стола деревяную фигурку АНТ-40. Прочесав самолетом по всем бумагам, со знанием дела добавляет: — Я видела.
— Писал, милая, — подтверждаю с улыбкой. — Я делаю эти расчеты перед каждым новым кварталом.
— Что такое квартал?
— Это период в три месяца. Так как в году их двенадцать, имеем четыре четверти по три месяца. Понимаешь?
Авелия кивает.
— Четыре раза по три месяца? Три и три, и три, и три. Все вместе будет двенадцать!
— Умница.
— Нам нужны сырье, машины, энергия и люди, верно?
— Верно, Ави.
— Но раз ты в прошлом квартале все посчитал, зачем снова считаешь?
— Затем, что каждый квартал мы увеличиваем производство на пятнадцать процентов. Чтобы достигнуть нужных результатов, я рассчитываю свежие значения по количеству необходимых ресурсов.
Малышка задумывается совсем ненадолго. После чего кивает и, очевидно, потеряв интерес к теме, спрыгивает со стула на пол.
— Папа! Папа! — выкрикивает с заразительным энтузиазмом, оббегая письменный стол, чтобы взять меня за руку. — Пойдем скорее к людям!
Я поднимаюсь и подхватываю Авелию на руки. Прижимаю к груди с неведанной мне ранее любовью и невыразимой тоской, которая точит душу подобно кислоте. С гордостью несу дочку в цех, где с гулом сотен машин скручиваются не просто канаты, а плетется история.
Между станками, контролируя ровность и натяжение нитей, снуют простые рабочие — суровые и порядком уставшие. Но при виде нас с Авелией все, как один, улыбаются.
— Я вот не перестаю удивляться, девочки… — доносится до меня шепот, который каким-то странным образом перебивает шум машин. — Как же надо любить ребенка, чтобы с малых лет таскать ее за собой везде, куда бы сам ни пошел!
— И не просто таскать… Рассказывать обо всем, что знаешь! Учить!
— Девчушка рассуждает как взрослая!
— Да, умненькая. И все благодаря отцу!
— А помните, как люди злословили, что Альфия Назировна не смогла родить хозяину сына? Глупцы!
Подскакиваю среди ночи. Виски разрывает. Да и в остальных частях тела еще таится глухая боль. Пытаясь вдохнуть достаточное количество воздуха, задыхаюсь. Тяжело идет. В груди будто какая-то спица застряла. С дико колотящимся сердцем встаю с кровати и срываюсь в путь.
Улица. Сад. Дом прислуги. Крадусь в потемках.
Тихо отворяю дверь в комнату Лии. Так же аккуратно, несмотря на слабость в руках, прислоняю и закрываю изнутри на ключ. Лишь поймав в фокус спящую Фиалку, совершаю требуемый организмом глоток кислорода. Когда с облегчением выдыхаю, девчонка открывает глаза.
— Ты пришел... — протягивает она сонно.
Не уверен, что заслуживаю столь спокойную реакцию. Есть вероятность, что все это происходит в мороке ее сна. Но, блядь… Я в таком отчаянии, что готов воспользоваться абсолютно любой возможностью.
Скидываю одежду и быстро забираюсь под одеяло.
Глаза Лии расширяются, когда со стоном прижимаю ее к себе.
— Прости… Не ори… Я псих… Виноват… Прости… — тарабаню я сбивчивым шепотом. — Я здесь… — сглатываю с таким трудом, словно мне не ебучую гордость проглотить пришлось, а булыжник. — Я здесь, потому что не могу без тебя.
Фиалка едва заметно кивает. А может, и не кивает вовсе… Блядь… Блядь… Я не знаю.
Она просто закрывает глаза.
— Давай спать, — шелестит сухо и, ныряя мне под подбородок, прижимается крепче.
Я напрягаюсь, зажмуриваюсь и испускаю последний тяжелый вздох. Только после этого по моему телу вместе с теплом растекается исцеляющая благодать.
54
…сила, которая будет существовать вечность.
© Амелия Шмидт
Снова эта песня. Когда ее слышу, на коже проступают мурашки. Мозг зудит, так хочу ее вспомнить. Но все, что я способна воспроизвести — мелодичное мурлыканье. Нечто подобное делает и Альфия, вытягивая ритм без слов, на одних лишь гласных звуках.
— Да, Боже мой… Что же это?.. — шепчу, пытаясь справиться с назойливыми, но неразборчивыми мыслями.
Сощурившись, всматриваюсь в надпись на наклейке вращающейся на диске патефона пластинки. Но шрифт слишком мелкий, а я стою далеко.
Опасаюсь подойти ближе, дабы не быть замеченной.
Не хочу мешать Альфии. Или, не приведи Господь, напугать ее.
Однако совсем скоро любопытство все же побеждает здравый смысл. Шумно выдохнув, я решительно бросаюсь к патефону.
Женщина отрывается от вышивки. Вскидывая взгляд, смотрит прямо на меня. Наши глаза одновременно расширяются: мои — в страхе, а ее — в удивлении.
Едва я открываю рот, чтобы принести свои извинения и объяснить свое присутствие, происходит нечто абсолютно странное — пространство плывет, и вдруг я, качнувшись всего разок, практически безболезненно оказываюсь в теле прекрасной Альфии.
Пяльцы с вышивкой со звоном падают на пол.
— О, черт… — шепчу я, глядя на
