Я тебя не хочу - Елена Тодорова
— Ой, ладно, — перебивает меня Лия. — Опустим имена! Давай к сути, Фильфиневич! Ума не приложу, как ты находишь среди этих бесконечных петель буквы! Я должна бы ввернуть шутку о том, что ты отточил мастерство, читая рекомендации своего лечащего врача. Ахаха. Но я промолчу!
Сглотнув, напряженно прочищаю горло. А едва только вскидываю на Шмидт взгляд, глотку снова пережимает.
— Да уж, молчи, зверушка, — хриплю на автомате.
Сказать бы еще что-то… Но огонь в ее глазах, несмотря ни на что, неохота гасить.
— Читай же, Дима! Читай!
И я снова склоняюсь над папкой. Пока перечисляю указанное в отчете оборудование, периферийным зрением вижу, как Лия кивает и загибает пальцы.
— Угу, угу, угу… Это все понятно, — бормочет она. — Угу, угу, угу…
Ступор у нас двоих случается, когда я озвучиваю использованные в процессе производства сырье и реактивы. Таращимся друг на друга ошалелыми глазами и ни слова не говорим.
Сердце гулко ударяется о ребра. И этот грохот быстро нарастает до тех пределов, когда кажется, что тебя либо оглушит, либо разорвет на куски.
Вашу мать…
Я слышу шумный выдох, но не сразу соображаю, что исходит он от меня.
— Ли… — шепчу без какого-либо понимания, что говорить, просто потому что молчать уже невозможно.
Не надо быть никаким химиком, чтобы понимать…
— …твои предки занимались изготовлением запрещенных веществ?
Но я, блядь, не могу в это поверить.
А потому разъяряюсь:
— Эй, только не надо делать из меня наркобарона, ок?! Наверняка есть разумное объяснение. Это ведь тридцатые годы, Шмидт! Алкалоидные растения широко использовались в медицине! Элементарный пример, тупо навскидку: для производства долбаного сиропа от кашля! Или ебучей настойки от диареи! Обезболы, в конце концов!!!
— Да… Использовались в медицине… И сейчас что-то используется… — соглашается Фиалка совсем неуверенно. Что меня конкретно сражает — в ее глазах стоят слезы. — Но законное изготовление препаратов никогда не происходит в подвалах, Дим. К чему такая конфиденциальность? Это слишком… Слишком заморочено, не находишь? Да и… Какое отношение к медицине имела твоя семья, Дим?
И тут я, не зная, чем крыть, затыкаюсь.
Поднявшись на ноги, принимаюсь бессознательно метаться по гостиной. Нервными движениями рук взъерошиваю волосы. Честно? Хочется вцепиться в них изо всех сил. И возможно, выдрать. Или же просто оттянуть, чтобы заорать. Хрен знает! Я в раздрае! Скольжу вмиг задрожавшими кистями дальше. Натягивая кожу, растираю онемевшее от потрясения лицо.
— Это какая-то хуйня… какая-то хуйня… какая-то хуйня… — топлю задушенно, без особой сознательности. Пока не заставляю себя тормознуть перед подскочившей на ноги служанкой. — Слышишь меня, Шмидт? — горланю в ее сторону с гребаной угрозой. — Все это полная хуйня!
— Окей, — толкает она сдавленно. — В таком случае давай для уверенности спустимся в лабораторию и посмотрим другую документацию.
Безусловно, я соглашаюсь. Больше Лии туда рвусь. Не заморачиваясь над осторожностью, без промедления мчим к особняку, врываемся в танцевальный зал и проходим в таинственные коридоры проклятого подземелья.
Хватаю тот самый факел, поджигаю и, ориентируясь на память, из-за которой меня тотчас начинает плющить, устремляюсь в сторону лаборатории.
Шмидт отстает. Что-то вопит мне в спину. Не реагирую. И, как следствие, в нужное помещение влетаю в одиночку. Пристроив факел в держатель на стене, врубаю электрический свет, бросаюсь к шкафам и принимаюсь суматошно копаться в собранных там папках.
Пока изучаю содержимое отчетов, актов и протоколов, словно загнанный зверь дышу.
Один документ — и у меня встают дыбом волосы. Второй — стопорится дыхание. Третий — скручивает, на хрен, живот. Четвертый — раскалывается череп. Пятый — трещит сердце.
Сомнений быть не может.
— Производство было массовым, — толкаю я севшим от гребаного шока голосом, как только инициирую рядом с собой Шмидт. — И это не сироп от кашля.
— Эм-м… Может…
— Я не хочу это обсуждать, — высекаю грубо, швыряя последнюю из изученных папок на стол.
Тяжело выдохнув, упираюсь в искореженное временем дерево ладонями. Две секунды тишины, не больше. А после я, мать вашу, как заору! Разъяренно ринувшись в атаку, которой требует моя душа, сгорая в агонии боли, сметаю с поверхности стола все мензурки, пробирки и колбы. Стекло с резким звоном разлетается по лаборатории на осколки. Этот пронзительный звук сотрясает обе наши реальности, разрушая установленный между ними контакт. И на этом я не успокаиваюсь. С тем же агрессивным отчаянием штурмую шкафы. Рассекаю руки в кровь. Но что мне до них, когда у меня разорвана в клочья душа!
— Дима… Дима… Димочка… — прорывается в мое затравленное сознание голос, который способен ужаснуть и приворожить, взбесить и возбудить, окружить нежностью и ею же заразить, поставить на колени и возвысить, ранить и излечить, уничтожить и воскресить.
Стискивая руки в кулаки, оборачиваюсь. Впиваюсь плывущим взглядом в Фиалку. Сердце содрогается, на последнем издыхании дает бой и поднимает при этом такой вой, что все живые и неживые существа глохнут. Я слышу их потусторонний писк. Из-за него пошатывается моя концентрация. Но я обхватываю грозящую соскочить с плеч голову ладонями и, покачиваясь, иду на Фиалку. Каждый метр непосильным трудом преодолеваю. Так что когда, наконец, добираюсь, едва не съезжаю на складывающихся гармошкой ногах на усеянный осколками цемент.
— Фиалка… — роняю на выдохе и обвиваю ее тело руками.
Покидающий мой рот странный влажный звук крайне похож на рваное всхлипывание. Торможу его, утыкаясь губами в пахнущие вишней волосы. Прикрываю веки, и перед моими веками взрываются звезды.
— Фиалка…
Сжав окровавленными ладонями ее лицо, нахожу рот и вжимаюсь в него с такой силой, будто иначе не смогу совершить следующий вдох. Грудная клетка тотчас расширяется. Спустя две секунды, на выдохе, ее внешнюю оболочку и содержимое прошивает сотнями импульсов.
Фиалка размыкает губы. Поцелуй перерастает в шквал. Но в этом шквале нет хаоса. Чистая сила. Могучая стихия, которая поднимает нас на ступень выше — очередную стадию неосознанной, но дико крепкой близости.
53
Если ты где-либо хоть словом обмолвишься…
© Дмитрий Фильфиневич
Вероятно, прозвучит исключительно пафосно, но из подземелья в тот вечер я возвращаюсь другим человеком. Ошеломляющие сведения из далекого прошлого старинного рода, гордостью за который я жил, оставляют в моей душе неизгладимый, словно выжженое клеймо от тавра, след.
Нихуевый привет, согласитесь?
Я не просто оглушен раздобытой с подачи Шмидт информацией. Я ею разгромлен.
Шмидт… Блядь, Шмидт…
Она была со мной в лаборатории, слышала о запрещенке, видела всю ту жесть, что я творил, позволила в припадке
