Предатель. Сердце за любовь - Лия Латте
— Хорошо, хорошо, — Соколов улыбнулся. — Любовь и поддержка – лучшее лекарство. Арсений Павлович всегда так говорил. Он был бы рад вашему союзу, Марк. Очень рад. Фонд должен быть в надежных руках, в руках человека с крепкой семьей.
Он говорил еще что-то о деде Марка, о важности традиций, а я сидела, улыбалась, кивала и чувствовала себя последней обманщицей. Но одновременно я наблюдала за Марком.
Как уверенно он ведет разговор, как тонко улавливает настроение Соколова, как умело вплетает нужные фразы о «нашем будущем», о «семейных ценностях». Он был блестящим манипулятором, и часть меня, та, что отвечала за выживание, не могла не признать его мастерства.
Он контролировал всё – и разговор, и меня, и, казалось, даже мысли старого Соколова. И эта абсолютная уверенность, эта власть над ситуацией… она пугала и восхищала одновременно.
Встреча подходила к концу. Соколов казался вполне удовлетворенным. Он поднялся, пожимая Марку руку.
— Рад был познакомиться, Наталья Сергеевна. Желаю вам и вашему мальчику здоровья, а вам с Марком – счастья. Я сообщу совету своё мнение. Думаю, все будет хорошо. А теперь прошу прощения, мне нужно на минуту отойти, — он кивнул в сторону двери, ведущей в небольшую комнату отдыха при кабинете Марка, видимо, там был и санузел.
Как только дверь за Соколовым закрылась, Марк резко повернулся ко мне. Его лицо было напряженным, глаза горели стальным блеском.
— Сейчас, — прошипел он так тихо, что я едва расслышала, схватив меня за локоть. — Когда он будет возвращаться, вы меня поцелуете. Поняли? Страстно. Так, чтобы у него не осталось ни малейших сомнений в наших чувствах.
Я остолбенела. Поцеловать? Его? Страстно? Здесь и сейчас?
— Но… Марк Семёнович… — начала было я, но он прервал меня.
— Делайте, что я сказал! — его пальцы больно сжали мой локоть. — Это приказ.
В его глазах не было ничего, кроме холодной решимости. Я поняла, что спорить бесполезно.
В коридоре послышались шаги Соколова, он возвращался. Сердце бешено заколотилось. Марк притянул меня к себе, его лицо оказалось в опасной близости от моего. Я чувствовала его дыхание, видела тёмные точки в его серых глазах.
Страх, унижение, протест и то самое непонятное, тревожное любопытство смешались во мне. Дверь начала открываться… И в этот момент губы Марка накрыли мои.
Глава 11: Послевкусие лжи
Губы Марка были твердыми, требовательными. Поцелуй был настойчивым, властным, не оставляющим мне ни возможности вздохнуть, ни отпрянуть.
Я застыла в его руках, чувствуя, как кровь ударила в виски, а сердце пропустило удар, а потом забилось с новой, оглушающей силой. Это было неправильно, унизительно, но в то же время… пугающе реально.
Дверь открылась. Я боковым зрением увидела входящего Соколова, его удивленно приподнятые брови, а затем – понимающую усмешку.
Марк оторвался от моих губ так же внезапно, как и начал поцелуй. Он не выглядел смущенным, лишь слегка отстранился, но продолжал держать меня за руку, глядя на Соколова с легкой, уверенной улыбкой.
— Прошу прощения, Иван Петрович, — сказал он ровным голосом, в котором не было и тени извинения. — Небольшое проявление чувств.
Соколов добродушно рассмеялся.
— Ну что вы, Марк, понимаю! Молодость, страсть! Рад видеть, что вы так счастливы. Это лучшее подтверждение ваших слов. — Он снова пожал Марку руку, тепло улыбнулся мне. — Еще раз желаю всего наилучшего. До свидания.
Он вышел, оставив нас одних в оглушающей тишине кабинета. Я отдернула свою руку, словно от огня, и отстранилась на приличное расстояние. Щеки горели, дыхание было сбитым. Я не смела поднять на Марка глаза. Что он скажет? Как объяснит этот… приказ?
Он молчал. Я слышала, как он прошел к столу, как скрипнуло его кресло. Наконец я заставила себя поднять голову. Он сидел за столом, просматривая какие-то бумаги, вид у него был абсолютно спокойный и деловой, словно ничего не произошло. Словно он не приказывал мне только что целовать его, словно его губы не касались моих несколько секунд назад.
— Можете идти, Наталья Сергеевна, — сказал он, не отрываясь от бумаг. — Ваша роль на сегодня сыграна. И, должен признать, финальная сцена была убедительной. Соколов полностью на нашей стороне.
Ни извинения, ни объяснения. Просто констатация факта – сцена была убедительной. Я снова была лишь актрисой, выполнившей свою задачу. Горечь и злость подкатили к горлу.
— Это… это было необходимо? – не выдержала я. Голос дрожал.
Он поднял на меня свои холодные серые глаза.
— Абсолютно. Соколову нужны были не только слова, но и визуальное подтверждение. Эмоции. Страсть. Мы дали ему то, что он хотел увидеть. Не придавайте этому большего значения, чем оно есть. Это была часть представления. Не более.
Не более. Просто часть представления. А то, что я чувствовала себя раздавленной, униженной, использованной – это не имело значения. Главное – результат.
Я молча развернулась и вышла из кабинета, едва сдерживая слёзы. Мне нужно было к Максиму. Скорее. Мне нужно было увидеть его улыбку, почувствовать тепло его руки, чтобы забыть это ощущение грязи и фальши.
Я почти бежала по коридору, не обращая внимания на любопытные взгляды. Влетела в палату. Максим спал, дышал ровно и спокойно. Я села на стул рядом с его кроватью, взяла его маленькую ручку в свою и прижалась к ней щекой. Только здесь, рядом с ним, я чувствовала себя настоящей. Только здесь была моя жизнь, моя правда.
Следующие дни были посвящены Максиму. Начался этап реабилитации. Приходила инструктор ЛФК, милая молодая женщина по имени Ольга, показывала нам простые упражнения для разработки мышц, дыхательную гимнастику.
Максим сначала капризничал, ему было трудно, но потом вошел во вкус, старался изо всех сил. Я помогала ему, поддерживала, радовалась каждому его успеху – когда он смог самостоятельно встать с кровати, когда сделал первые несколько шагов по палате без моей поддержки.
Эти маленькие победы давали мне силы жить дальше, терпеть косые взгляды в коридорах, играть роль невесты Орлова. Эта роль становилась все более обременительной.
После официального объявления о помолвке внимание ко мне усилилось. Мне приносили цветы «от Марка Семёновича», хотя я была уверена, что это распоряжение его секретаря. Медсестры обращались ко мне с подчеркнутой вежливостью. Все это было фальшиво и неприятно.
Марк появлялся редко, ссылаясь
