Наши лучшие дни - Клэр Ломбардо
– Конкретнее можешь описать звуки?
– Ну, как будто… – Венди скроила гримасу, от которой Вайолет прыснула. Всегда она ее рассмешит, эта Венди, самая несносная, самая замечательная из всех, кого Вайолет знает. – Как будто маме очень приятно. До жути просто.
Венди и сама рассмеялась. Вайолет полегчало. Несколько восхитительных мгновений они хохотали взахлеб, да что там – безудержно ржали, как две сплетницы пони, если, конечно, таковые бывают.
И вдруг раздалось тоненькое «Мама!», нарушив благословенное перемирие. Венди и Вайолет разом вздрогнули. У всех сестер, включая Лизу, к тому времени уши были настроены вычленять этот голосишко из остальных, привычных, более низких. Изредка голосишко хныкал, но обычно в нем сквозили мольба пополам с робостью перед темными закоулками («Мама, дай водички! Папа, ты тут? Где все?»). Венди поспешила открыть дверь. На пороге стояла Грейс – пижамка на вырост (штанишки до самых пят), ручонка в паре сантиметров от мордашки, уже и пальчик оттопырен – сейчас в рот сунет. Венди еще была во власти смеха. Вайолет раскрыла сестренке объятия:
– Тише, тише, Гусенок. Мама занята.
Понятно, фраза вызвала новый приступ. Венди и Вайолет сдавленно хихикали, пока Грейс карабкалась, пыхтя, к Вайолет на кровать – трудная задача для того, в ком только два фута[100] росту.
– Где мама? – Грейс задала свой самый частый вопрос.
– Мама внизу, – ответила Вайолет. – Чего тебе, Гусенок? Ночь на дворе.
Грейс не знала, чего ей. Сунула пальчик в рот, свободной рукой крепче обняла Вайолет.
– Слушайте, а это извращением считается, что я хочу посмотреть? – произнесла Лиза.
Венди и Вайолет аж подпрыгнули.
– Черт возьми, Лиза, ты что, летать умеешь? – напустилась на Лизу Венди. – Чего ты подкрадываешься, будто упырь?
– Вообще-то ты меня заинтриговала, – созналась Вайолет. – Нет, правда, очень любопытно.
– А знаете что? – прошептала Венди. – Я согласна. Айда вниз, поглядим на них.
Девочки обменялись понимающими, смеющимися взглядами – будто наскоро сплели в комнате наэлектризованную паутину. Вайолет встала, передала Грейс Лизе с рук на руки. Венди возглавила процессию. Под совокупным – ее и Вайолет – весом скрипнула третья ступенька. Родители (они и вправду возились на диване, отец был снизу, мама по нему елозила) разом подскочили.
Мэрилин, привыкшая довольствоваться мужниными рубашками, принарядилась – надела давно не ношенное открытое платье, густо-синее в зелененьких цветиках; как-никак, нынче у Грейси в садике выпускной. Венди, разумеется, не замедлила указать матери на отстойность прикида:
– Боже, мам, ты что, вот в этом пойдешь?
– А что не так с моим платьем? – спросила она, опустив глаза на подол и косясь в сторону старшей дочери.
Венди, в макияжной броне, поблескивала осветленными прядями, пугала нарочитой сексуальностью. Не верилось, что ровно половину генетического материала эта юная женщина взяла от клуши матери (ибо именно клушей Мэрилин вдруг себя почувствовала).
– Да все, все с ним не так! Без обид, мам, – впечатление, будто ты беременная.
Вот как Мэрилин угораздило родить столь несносную эстетствующую особу?
– Надеюсь, ты понимаешь, что разговаривать подобным образом с кем бы то ни было очень плохо? Тебе, вероятно, кажется, будто у тебя особая лицензия на оскорбление словом – по той причине, что я всего-навсего твоя мать. Но другие люди такого не потерпят. – Мэрилин запнулась. – Послушай, я прошу всего один час твоего личного времени. И то не для себя, а для твоей сестренки.
– У меня другие планы.
Перед Венди лежал закрытый учебник по тригонометрии. На Мэрилин она глядела с откровенной ненавистью, усвоенной за последний год.
– Но это же выпускной.
– В детском саду!
«В чем, по-вашему, самое серьезное отличие между первым ребенком и четвертым?» – спросили однажды Мэрилин. А она ответила буквально следующее: «Надеюсь, во всем».
– Я занята, – отрезала Венди.
Мэрилин стиснула кулак, впилась ногтями себе в ладонь:
– Да, ты говорила. Папа ведь тоже был занят, но поменялся дежурством с коллегой. А Лиза согласна пропустить тренировку по водному поло.
– Потому что Лиза водное поло терпеть не может. – Венди принялась красить ногти в вампирский темно-красный. Душно запахло лаком. – Бог мой! Получается, твоя жизнь и впрямь жуть какая жалкая – если детский утренник для тебя целое событие. Грейси только два года!
Железный аргумент, мелькнуло у Мэрилин. Каждые вторник и четверг младшенькая проводит по полтора утренних часа на занятиях, гордо называемых «подготовительными». «Выпускной» означает перемещение из группы неуклюжих крох в группу крох чуть более «уклюжих», переход из Ананасной комнаты в комнату Виноградную (а разделены эти комнаты только холлом). Все так, просто семье Мэрилин слишком редко выпадают случаи побыть семьей в полном смысле слова – поэтому этап, сам по себе ничтожный, Мэрилин в своей наивности и сочла простейшим и невиннейшим поводом, чтобы собрать вместе всех своих девочек.
– Для Грейси это очень важно.
Венди фыркнула:
– Ну мам! Для Грейси важен мульт «Ох уж эти детки!». Пожалуй, еще отстойная коллекция стирашек. Ей фиолетово, буду я сидеть на этом ее так называемом выпускном или не буду. Да она, небось, и не в курсе, что значит «выпускной».
– Дело не в этом.
По подозрениям Мэрилин, дело было в следующем: после садовского праздника Дэвид обещал отвезти всех в кафе – есть мороженое. Негодование, опустошенность, стремление защитить жизненный уклад, стоивший ей стольких сил, – вот какие чувства нахлынули на Мэрилин. И одновременно с ними – бессильная жалость к дочери. Ведь как она мучается; и до чего неприятны окружающим внешние проявления этой внутренней боли! Можно ли утешить Венди? Помогут ли объятия? Что, если просто шагнуть в комнату и обхватить Венди обеими руками?
– Сказала же: не пойду.
– Пожалуйста, сделай это для меня.
Самой стало смешно. Невозможно представить Венди старающейся ради матери, как невозможно представить, чтобы она съела ящик мороженого на вафлях. И все-таки Мэрилин рискнула. Иногда ведь и в подростках просыпается сострадание, только не поймешь, что его пробуждает.
Вполне предсказуемо Венди расхохоталась. Встала, плавной походкой приблизилась к платяному шкафу:
– Мы что – в сериале для наседок снимаемся? Нет, ну правда. Ты последние тысячу лет не мать, а недоразумение. И ты же вырабатываешь во мне чувство вины за то, что я не желаю любоваться малявками, которые распевают песни Фила Коллинза!
Это было как пощечина.
– Очень плохо говорить подобные вещи.
Венди передернула плечами. Схватить бы ее за эти самые плечи, встряхнуть как следует. Мэрилин помнился вкус ярости, которую она чувствовала к пятилетней Венди. Та ярость была доброкачественная, управляемая, даром что тогда таковой не казалась.
– Ты под домашним арестом, – бросила Мэрилин. Не озвучила вопросы,
