Наши лучшие дни - Клэр Ломбардо
Зачем его сюда тащат? В этих стенах еще бьется эхо истошных воплей его жены. Эти стены видели Мэрилин распластанной, агонизирующей, низведенной до животного. Кэтлин почти толкнула его на стул (на этом самом стуле Дэвид провел, с короткими перерывами, последние двенадцать часов). Самой койки уже не было. Снабженная колесиками, она вместе с Мэрилин отправилась в операционную.
– Кристофером, – распробовав иронию, криво усмехнулся Дэвид.
Кэтлин с улыбкой подала ему стакан воды:
– Ох и досталось вам сегодня!
Дэвид поднял глаза. Лицевые мышцы чуть расслабились, но к чему это – к улыбке или к слезам, – он не знал.
– То есть девичьего имени в запасе у вас нету?
– Грейс, – сказал Дэвид. Вгляделся в младенческое личико – пунцовое, сморщенное, мокренькое. Потрогал завиток волос на темечке – темные, как у Вайолет, как у него самого.
Девочка вздрогнула, но не захныкала. Она вообще успокоилась сразу, едва перерезали пуповину.
«Попытка не пытка». Вот чем обернулся минутный Дэвидов импульс. Теперь ему светит в одиночку растить четырех дочерей. Мэрилин – вскрытая заживо, окровавленная – даже не смогла взглянуть на чудесное их дитя. Последнее, что слышал Дэвид от жены (стоящей на четвереньках, содрогающейся в спазмах), – «Ублюдок, твою мать». Он тихо заплакал. На плечо легла теплая ладонь медсестры Кэтлин.
– Красивое имя. – Уже в дверях Кэтлин добавила скороговоркой: – Буду молиться за Мэрилин.
Дэвид перевел глаза на дочь. Почудилось, что она перехватила взгляд, – даром что новорожденные, как известно, этого не могут. И Дэвид сам начал молиться. Сначала как бы вполсилы – зловещему католическому Богу своего детства, затем – кому-то, чему-то надмирному: «Пожалуйста, пусть она выживет. Пожалуйста, кто бы Ты ни был! Без нее я ничто. Без нее я пропал».
– Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, – как заведенный вслух повторял Дэвид, обращаясь неизвестно к кому – возможно, к дочери. За что его девочке бремя такой ответственности?
Больше всех на свете Грейс нужна мама – та, что всего несколько часов назад, в перерывах между схватками, шутила насчет своего везения: мол, самка голого землекопа рожает сразу две дюжины детенышей, а Мэрилин в этом смысле куда легче.
– Пожалуйста, – прошептал Дэвид, но маленькая Грейс успела заснуть.
– Вы вроде говорили, мальчик будет, – неприязненно протянула Венди, со скептическим видом косясь на сверток в отцовских руках.
Лиза буравила взглядом доску для заметок. «Мама: Мэрилин» было на ней написано нетвердым почерком. Над «i» в «Мэрилин» вместо точки красовалось сердечко. «Цель: здоровенький малыш». Дедушка сидел с ними до утра, а теперь вот привез в больницу. И хотя за рулем он прикидывался, будто все в порядке, и даже пытался их троих развеселить своим лихачеством – сворачивал в переулки, где мог гнать и вилять, – Венди чуяла: все на самом деле плохо. Иначе почему на первой их встрече с сестренкой отсутствует мама? И почему папа прячет глаза?
– Что такое дилатация? – спросила Лиза.
– Мы действительно думали, что родится мальчик, – заговорил папа. – Но ошиблись. – И, обращаясь к Лизе, добавил: – Вот у мамы и спросишь попозже.
Венди чуть расслабилась. Надоедать вопросами Лиза может только живой маме, а никак не мертвой.
Прошлой ночью мама пришла попрощаться. Разбудила Венди, присев к ней на кровать:
– Солнышко, проснись. Всего на минутку.
Голос звучал нежнее обычного, но все равно – Венди словно в школу будили. Может, такое впечатление сложилось, потому что за окном был мрак. Венди закрылась подушкой.
– Венди!
– Ну мам! – Она старалась подпустить недовольство, хотя на самом деле сердце екало. Родители сейчас уедут, вот кошмар. В пятнадцать лет в таком даже себе не признаешься, но факт оставался фактом: Венди хотела, чтобы родители были с ней. Чтобы ничего не менялось в семье.
– Милая, я включу свет? На секундочку. Ты не против?
Раздался щелчок выключателя, и подподушечная темнота получила мутную световую каемку. В глазах у Венди защипало.
– Господи боже мой!
– Солнышко, – продолжала мама. – Малыш, похоже, готов влиться в наши ряды. Мы с папой едем в больницу.
Никакой реакции со стороны Венди.
– Дедушка приехал. Он сейчас внизу. Утром тебя с девочками в школу отвезет. Хорошо?
– Супер. А теперь можно я уже буду спать?
– Разве ты не пожелаешь мне удачи?
Голос изменился. Венди метнула на мать быстрый взгляд. Увиденное испугало ее, и дело было не в вымученной улыбке и не в припухлости век.
– Удачи тебе. Свет выключи, окей?
Мать будто сдулась:
– Я… да, конечно, выключу. Мы уезжаем. Скоро позвоним. Я тебя люблю.
Венди не сказала «Я тоже тебя люблю». Одеяло повыше натянула, на другой бок повернулась, уткнулась в матрац. Не сказала – и вот мать неизвестно где, а отец на себя не похож – взъерошенный, пустоглазый, как Битлджус[82], глядит на дитя и, кажется, не понимает, кто перед ним.
– А похожа на мальчишку, – с гадливостью бросила Венди.
– Ничего подобного. – Вайолет подалась к сестренке. – Она на маму похожа.
– По-моему, – зачастил папа, – в ней есть понемножку от всех нас.
Лиза шагнула к нему:
– Как это?
– А вот так. – Папа уселся на стул, поправил одеяльце возле младенческой шейки. – Носик у нее мамин. Ручки маленькие, как у тебя, Вайолет. Ротик как у Венди. А ножки – Лизины, длинные. Вот распеленаем ее – тогда и увидите.
Потом отец сказал, что мама отдыхает, а в палату к ней нельзя – чтобы микробов не занести. И добавил:
– Ваша сестренка, девочки, вот-вот обидится – почему никто из вас на руки ее не берет? У нее даже может развиться комплекс – а вы как думали?
– Дай ее мне, – оживилась Лиза.
Вайолет сразу закудахтала:
– Головку ей поддерживай!
Еще и голос понизила, чтобы по младенческим ушам не резал. Сразу захотелось закатить ей пощечину. В последние недели мама учила их, всех троих, правилам обращения с младенцами. Только Венди все пропускала мимо ушей.
– Головку ей поддерживай! – просюсюкала она теперь.
– Папа! – взвилась Вайолет. – Венди дразнится! Скажи ей, что нельзя быть такой…
– Девочки, – безучастно начал папа. – Прошу вас.
– Смотри не урони ее, – процедила Венди. Шагнула к окну – собиралась устроиться на подоконнике – и как бы случайно задела Вайолет острым локтем.
Папа поднялся и вручил малышку Лизе. Вайолет придвинулась ближе.
– Ты, папа, говорил, у нее от всех нас понемножку. А что ей от тебя досталось?
Папа побледнел. Казалось, ему дурно. На памяти Венди, отца ни разу не рвало.
– Папа, тебе нездоровится? – забеспокоилась Вайолет.
Он слабо улыбнулся:
– Вовсе нет. Я
