Наши лучшие дни - Клэр Ломбардо
– Давай сюда свой язык. Сразу полегчает, вот увидишь.
Хочешь соблазнить парня – не демонстрируй части тела сомнительной привлекательности. Это же аксиома, что тут непонятного? Но язык горел, а Бен настаивал. И Грейс послушалась, открыла рот. Бен приложил к языку холодное полотенце. Грейс невольно застонала.
Бен улыбнулся:
– А что я говорил? Еще молоко помогает. Холодное. Попей, как домой придешь.
– Спасибо. Ты о языках немало знаешь, как я погляжу.
Провалиться бы Грейс на месте. Взялась кокетничать, понятия не имея, как это делается!
– Это связано с профессиональными рисками. Кстати о них. Твоя-то проблема в чем?
– Какая еще проблема?
– Я хотел сказать – что уроженка Чикаго может делать в Портленде?
– Просто у меня сейчас переходное состояние. – Сказала – и сразу испугалась: вдруг Бен решит, что Грейс проходит адаптацию после смены пола? – В общем, я диплом получила и вот пытаюсь… Ну ты понимаешь.
– Да, кажется, понимаю.
– А ты давно выпустился?
– Из школы? Да порядком уже.
– То есть в универ ты не поступал? – Помимо воли Грейс вышло с издевкой.
– О ужас – нет, – ответил Бен.
Ясно: напрягся. И обиделся.
– Прости. Не знаю, как это вырвалось. Мне, знаешь, этот универ тоже не сдался. Просто семья альтернативы не оставила.
– Родители строгие, да?
Папа с мамой наивно полагают, что Грейс приняли-таки на юридический, гордятся ею. Но Грейс отлично известно: в отношении младшенькой родителей устроит любой сценарий, лишь бы только он устраивал саму Грейс. Лишь бы она была довольна жизнью. Но сколь опустошительна эта мысль для того, кто завис в пафосной кофейне!
– Родители как раз нестрогие, – возразила Грейс.
Она обязательно им скажет. Очень-очень-очень скоро. Дождется подходящего момента – и откроется.
– Тут другое. В семье все с высшим. Мне словно дорожку проторили и подтолкнули – топай.
– В плюс твоим родным, – прокомментировал Бен. – Хорошо, наверно, когда на тебя возлагают надежды. – Он таинственно улыбнулся и пошел обслуживать нового клиента. Вернувшись, кивнул на чашку с пуровером. – Ну что, остыл? Продолжишь дегустацию?
– Кофе хорош. – Грейс оценила деликатность, с какой Бен сменил тему. – Настолько, что я почти готова к разъяснениям, зачем стреляться в терруаре.
Они поговорили о погоде – кто бы знал, что природное явление под названием «туман» до такой степени возбуждает? Грейс допила кофе и поднялась:
– Сколько с меня?
– За счет заведения. Скажу поставщику, что новая арабика стала для тебя культурным шоком.
– Спасибо. И за полотенце тоже. – Грейс вскинула сумочку на плечо, собралась с духом и добавила: – Как-нибудь пересечемся?
– Не исключено.
Грейс думала о Бене всю дорогу домой. И дома тоже – пока мыла свою единственную вилку, чтобы по-человечески поужинать яичницей-болтуньей. Она думала о нем; она думала, к чему это – что она о нем думает.
Сказать, что Грейс росла, наблюдая проявления любви, значило бы не сказать ничего. Любовь в их доме была этакой сущностью, подчас враждебной. По крайней мере каждое утро, спускаясь в кухню, Грейс на эту самую любовь напарывалась – родители миловались над закипающим кофейником. По вечерам от любви тоже было не продохнуть. Папа, к примеру, сидит у себя в кабинете, а мама кричит ему из кухни: «Счастье мое, будь лапочкой, заплати за газ!» А он отвечает: «Еще в понедельник заплатил, малыш, не волнуйся». В нормальных семьях разве так?
С другой стороны, старшие сестры выросли сравнительно адекватными. Каждая может, если надо, предъявить как минимум две истории отношений из прошлого – пусть качество этих отношений под вопросом, зато они имели какую-никакую продолжительность. Венди, пока училась в старших классах, перебрала всех «золотых мальчиков» Ок-Парка. Потом встретила Майлза, да и сейчас затворницей не сидит, судя по тому, сколько пьет и как часто хает вслух ягодицы всех встречных мужчин. У Вайолет есть Мэтт, а до Мэтта был студент-биолог – отец новоявленного племянника Грейс. Лиза со своим Райаном сошлась еще в возрасте Грейс, если не раньше.
Ну а родители? Папа сорок с лишним лет любит маму, а мама ровно столько же времени любит папу. Причем их совместная жизнь – отнюдь не тропа, устланная розами. Мама очень хороша собой – это факт, а не субъективное мнение дочери. Но, на минуточку, она четверых родила, она курить сравнительно недавно бросила, а раньше смолила – что твой паровоз. И в состояние нервно-физического истощения как впала, забеременев Венди, так в нем и пребывала благодаря Грейс чуть ли не до пятидесяти лет. Совокупность факторов привела к обвисанию живота, выраженному рисунку вен на руках и морщинкам вокруг глаз. Странно, что папа этого будто не замечает. У него у самого из-за многолетнего хронического недосыпа веки набухшие, вид сомнамбулический. Но эти обстоятельства ничуть не охлаждают маминого неуместного пыла – например, когда она прямо в кухне массирует папе плечи или, воркуя с ним на крыльце, вдруг чмокнет его в ухо, да еще выдаст при этом что-нибудь вроде: «Вот здесь не домыл тарелку, еще потри» или «Какой же ты красивый, и как же я тебя люблю!». А если метафору их отношений подбирать, если выделить один какой-то жест или фразу, Грейс вот что назвала бы: тот характерный папин взгляд на маму с легко уловимым посылом: «Лучше тебя никого на свете нет».
Агрессивный пофигизм родителей касательно изъянов в их союзе, очевидно, означает одно: что кто-нибудь где-нибудь когда-нибудь полюбит и ее, Грейс.
Джиллиан позвонила, когда Лиза у себя в кабинете проверяла рефераты по теме «Когнитивная эргономика» и как раз читала скучнейший из всех. Взяла трубку, продолжая думать над корректировкой фразы.
– Вам удобно говорить? – спросила Джиллиан. – Только что пришли результаты вашего анализа крови.
Лиза отложила зеленую ручку, которую использовала при оценке самых слабых работ. Откинулась на спинку стула и произнесла:
– Да, удобно. Слушаю.
– У меня хорошая новость. Показатели, все как один, в полнейшей норме. Ваш малыш совершенно здоров. Пол хотите узнать?
Вопрос предполагал бурю эмоций – мальчик или девочка? На кого настраиваться?
– Не хочу.
Информация о половой принадлежности лишь конкретизирует в воображении дитя, которое Лиза вот прямо сейчас предает – ибо при толчках младенца ей бы следовало таять от любви, замирать в ожидании чуда, упиваться полнотой жизни, а она едва не рыдает. Случается, она даже, ощутив под сердцем шевеление родного микрокосма, раздраженно машет рукой. Потому что «ребенок» в ее случает равняется «Райан» – и этого не изменишь.
– Я предпочла бы узнать вместе с моим партнером.
Сказала – и едва не задохнулась от чудовищной лжи.
– Лиза, что-то случилось? Голос ваш мне
