Наши лучшие дни - Клэр Ломбардо
И вдруг – с такой же внезапностью замылившийся глаз выхватывает пресловутого Вальдо[53] из целой толпы викингов-рыбаков в полосатых подштанниках – Дэвид увидел живот Мэрилин. И похолодел. Под светло-голубым пуловером эта небольшая, но четко обрисованная округлость свидетельствовала: их третьему ребенку недель восемь-десять. Может, и больше. Дэвид стал вспоминать, насколько быстро стала заметной предыдущая беременность жены. Помнилась только ее усталость.
И вот пожалуйста: Мэрилин крепко спит в половине восьмого вечера! Дэвид присел на кровать, накрыл ладонью ее живот повыше лобка. Мэрилин не шелохнулась. Сама еще не знает, с грустью понял Дэвид. До того замоталась бедная его жена, что собственной беременности не чувствует. Восстанавливая в памяти сегодняшнее утро, Дэвид все больше убеждался: точно, Мэрилин не в курсе. Как она выглядела нынче, когда готовила завтрак? Дэвид мысленно примерял на жену симптомы: вялость, отечность, бледность вследствие тошноты. О чем они утром говорили? Кажется, о погоде. И что резину на машине пора менять. Потом он склонился над Мэрилин для прощального поцелуя, а она подставила ему щеку.
– Не скучайте тут без меня, – сказал Дэвид, подхватывая контейнер с дневным перекусом.
Мэрилин разбалтывала в миске яйца. Он вдруг смутился, почти прошептал:
– Я тебя люблю.
Мэрилин подняла сонные глаза, натянула улыбку, произнесла – как отмахнулась:
– Я тоже тебя люблю.
И вот он сидит и ей, спящей, живот щупает. Может, она просто чуть пополнела? Но нет: комок под его ладонью туг, мускулист, как бы надут изнутри. Определенно, матка увеличена. Мэрилин, не просыпаясь, тихонько заскулила, и Дэвида вдруг захлестнул стыд. Это ведь он такое с женой сотворил, по его вине она снова в положении. Кто он, если не деспот, не мужлан, не отвратительный скот? Он обрюхатил Мэрилин, окончательно закабалил домашней рутиной. Ей теперь не вырваться – будут в ее жизни только стирка, стряпня да уборка, а для разнообразия – стекленеющие глаза Венди. И ладно бы Дэвид хоть бытовые условия обеспечил, так нет. Завез жену в айовскую глушь, поселил в неуютном, плохо оборудованном доме, заделал ей двух спиногрызов подряд, а потом и третьего. Не учел, что Мэрилин устала, что она вообще не прежняя. Стоп. Разве виноват один только Дэвид? Мэрилин получает от секса ничуть не меньшее удовольствие. Если уж на то пошло, в последнее время они общаются только посредством физической близости. Дэвид, вернувшись, застает Мэрилин в постели. Они в такие вечера вообще не разговаривают. Он ныряет под одеяло, Мэрилин закидывает ноги ему на бедра, сама с него трусы спускает, молча подставляет ему себя – и смотрит прямо в глаза, не мигая, ни слова не произнося. Они занимаются любовью вместо того, чтобы поговорить. Им ли удивляться последствиям этих упражнений?
Для Мэрилин, Дэвид не сомневался, беременность станет полной неожиданностью.
Он так и держал ладонь на ее животе. Ему казалось, он ощущает слабую пульсацию, дыхание младенца – на этот раз, быть может, сына. В любом случае дитя исправит ситуацию, примирит Венди с этим миром, станет светлым лучиком в доме. Глаза защипало от слез умиления. Поистине, третий ребенок послан им свыше – чтобы спасти их всех.
Мэрилин вздрогнула, пробуждаясь:
– Это ты!
Покосилась на Дэвидову руку, и он живо среагировал – изменил положение ладони, будто просто гладил Мэрилин, будто всего-навсего хотел ее разбудить.
– Конечно, это я. Привет, малыш.
С новорожденной Лизой хлопот не было вовсе. Но Дэвид и не представлял, что бы они стали делать, будь их дочь капризной или, упаси господи, страдай каким-нибудь физическим расстройством. Они с Мэрилин не имели сил на еще одного проблемного ребенка. Их домишко на Дейвенпорт-стрит вообще не был рассчитан на третье дитя. Кроватку на разлапистых опорах пришлось поставить в родительской спальне. Собираясь на работу, Дэвид свет не включал и потому регулярно бился об эти опоры пальцами босых ног. Разумеется, они с Мэрилин, оба осовелые вследствие хронического недосыпа, обожали дочь до исступления, как свойственно молодым, неопытным родителям. Но на их попечении находились еще два маленьких существа, запросы которых были куда выше, чем у тихони Лизы. Старшие дочери поглощали все внимание Дэвида и Мэрилин. Дни текли, неотличимые один от другого, окрашенные не отпускающим напряжением; в доме царил хаос. Дэвид был как автомат: работал, целовал дочерей перед сном, скандалил с женой, задавался вопросом: зачем это все? Он пропадает в больнице, чтобы обеспечить семье финансовую устойчивость, но к тому времени, как устойчивость будет обеспечена, не останутся ли от этой самой семьи одни обломки? Мэрилин разрывается, у нее рук не хватает вести хозяйство и утихомиривать старшую дочь, негатив которой переполняет тесное пространство их дома.
Но Лиза тут при чем? Ни скудный бюджет, ни тесноту, ни припадки Венди, ни родительские ссоры, ни вообще что-либо нельзя было вменить в вину их третьей дочке, обожаемой, хотя и незапланированной («Это несправедливо!» – с душераздирающей тоской воскликнула Мэрилин, когда подтвердилась ее третья беременность). Дэвид читал о способности ребенка подстраиваться под обстоятельства. Лиза, трех месяцев от роду, определенно чувствовала, что ее семье не вынести дополнительных забот, и прямо-таки лучилась покоем. И Дэвид завел новый обычай, сформировал особые отношения с Лизой. Девочка получала отцовское внимание, а Дэвид напитывался от нее безмятежностью. Может, эгоистично с его стороны, но без этой «дозы» он бы, пожалуй, не сдюжил.
Вернувшись домой, Дэвид, вместо того чтобы проверить почту, вынести мусор и съесть ужин (за игнорирование ужина Мэрилин осыпала его упреками – Дэвид, мол, тает на глазах, в то время как ее саму разносит вширь), сразу шел в спальню. Мэрилин, как правило, лежала под одеялом, и Дэвид на цыпочках прокрадывался к Лизиной колыбели, осторожно брал девочку на руки. Она, бывало, и не шелохнется во сне. Вообще Лиза засыпала и просыпалась строго по часам, без дополнительных убаюкиваний. «Соня наша педантичная» – так ее Мэрилин называла. С дочерью Дэвид шел в гостиную или, если было тепло, на крыльцо.
