Наши лучшие дни - Клэр Ломбардо
Венди капризничала не так, как обычные дети. Взять сегодняшнее утро: подумаешь, не дала дочери шоколадного молока! Другой бы малыш похныкал да перестал – но Венди вдруг села посреди кухни, обхватив ручонками коленки, и скорчила странную гримасу – глаза выпучила, всю ненависть во взгляд вложила. Через несколько секунд щеки у нее покраснели, и Мэрилин догадалась: дочь задерживает дыхание.
– Венди, прекрати!
Материнство усугубило ее фатализм. Мэрилин живо представила: вот в глазах Венди, а секундой позже и в ее маленьком мозгу лопаются один за другим кровеносные сосуды. Сердце запрыгало. Вайолет, устроенная на стуле со стопкой телефонных справочников (чтобы доставать до столешницы), раскрашивала картинки в раскраске. Теперь она отвлеклась; она глядела на сестру с любопытством.
– Венди, прекрати немедленно, – повторила Мэрилин.
Но Венди не прекратила. Наоборот – еще крепче стиснула ручонки. Щеки налились кровью, глаза полезли из орбит. Мэрилин ничего не оставалось, кроме как самой сесть на пол и пальцами раздвинуть челюсти дочери. Тогда Венди ее укусила. Не в шутку, а по-настоящему. Мэрилин прошипела: «Твою мать!» Венди с усилием задышала, зыркнула на Мэрилин и удовлетворенно констатировала: «А мама нехорошими словами ругается».
Мэрилин отправила Венди в детскую. Сдерживая слезы, опустилась на стул напротив Вайолет. Услышала, как Венди хлопнула дверью, и расплакалась. Перепуганная Вайолет кое-как слезла на пол, подошла, забралась к Мэрилин на колени.
– Не плачь, мама. Не плачь, – повторяла как заведенная, шевельнуться не могла.
Вот он, кошмар собственного детства Мэрилин, – настиг-таки ее. Только у Мэрилин теперь другая роль. Роль ее матери. Пьяная – ну разумеется, какая же еще! – мать на глазах Мэрилин превращалась либо в медузообразный сгусток отчаяния, либо в фурию.
– Не плачь, мама, – лепетала маленькая Мэрилин, тащила матери бумажные носовые платочки, гладила по волосам.
Ее первые воспоминания. Сколько ей было – пять, шесть? Или вовсе четыре, как сейчас Вайолет, которая смотрит непонимающе и тянется своими ладошками – пухлыми морскими звездочками – вытереть ее слезы?
– Все в порядке, тыковка моя. Мама больше не плачет. Прости маму. Мама не хотела пугать своего медвежоночка.
Дэвида, как правило, не бывало дома во время припадков Венди. А Мэрилин не умела о них рассказывать. Поздним вечером, в постели, каждое описание почему-то выходило у нее утрированным, хотя – Мэрилин знала – опасность была реальной. Но Дэвид, примерный муж, всякий раз обнимал ее и гладил по спине, приговаривая:
– У нее, малыш, просто переходный возраст. В пять лет детям свойственно закатывать истерики.
А Мэрилин знала: все куда серьезнее. Венди часто – слишком часто – бесилась вообще на пустом месте. Не из-за реальной или надуманной несправедливости, а по принципу «потому что». К примеру, они втроем устроили кукольный обед, или раскрашивают фигурки Шринкидинкс[51], или Мэрилин читает вслух «Свет на чердаке»[52] – словом, все тихо-мирно-замечательно. Вдруг ни с того ни с сего Венди кричит «Хватит!» и худенькой своей ножонкой лягает Вайолет, которая и не думает давать сдачи, ибо с момента зачатия проявляет себя как убежденная пацифистка. Дальше – по нисходящей спирали, со стороны Венди, разумеется. Как правило, Мэрилин держалась между Венди и Вайолет. Знала, что младшенькая сама за себя не постоит. Оставалось наблюдать, как одну детскую мордашку искажают ярость и боль, а другую – непонимание и тоска. Вдобавок у Вайолет в глазах буквально отражался дальнейший сценарий (Мэрилин это заметила уже во время третьей вспышки), а именно: сейчас будет скандал, хлопанье дверьми, еле сдерживаемое раздражение матери. Или ее слезы. Или гнев. Короче, Венди все портит. Потом ситуация может исправиться, но первоначальной прелести уже не вернешь. Вот какие выводы делает младшая дочь Мэрилин – в четыре-то года. Вот какие уроки получает: что свойство жизни – разочаровывать, и чем дальше, тем сильнее. У Мэрилин сердце начинало ныть за младшую, но именно в этот момент ее внимание переключалось на старшую. Ясно же, Венди насчет жизненной траектории давно просекла, но тихо страдать не желает.
В тот же период начались мигрени. Когда Венди с грохотом захлопывала за собой дверь, Мэрилин только и могла, что плюхнуться на диван да глаза закрыть. На большее сил не было.
– Вайолет-Роуз, у мамы головка болит, – объясняла она младшенькой, и та послушно устраивалась у нее на коленях – такая хрупкая, почти невесомая – и, стиснув в каждой ручонке по кукле Барби, начинала шепотом их наставлять.
Венди появлялась позднее – через несколько минут или через час-другой. Иногда – со слегка виноватой улыбкой, как правило – с таким видом, будто ничего не произошло. Коснется ладошкой колена Мэрилин, осмелеет, заберется на диван, положит голову на материнский живот – ну просто воплощенное раскаяние. Мыслимо ли, чтобы эта малютка злилась, лягалась и вопила? Сознание вытесняло недавний скандал, Мэрилин заново влюблялась в старшую дочь. Однако приступы повторялись, и попытки Мэрилин достучаться до Дэвида делались все более отчаянными.
– Дэвид, я ее боюсь! – Сказано было поздно вечером, сквозь слезы, уже в постели.
– Милая, ей же всего пять лет! – Дэвид усмехнулся – не зло, но все равно обидно.
Вообще профессия сделала мужа Мэрилин чуточку… несносным. Мэрилин думала уж кому-кому, а ее Дэвиду не грозит пресловутое высокомерие, свойственное врачам. Увы, оно прорывалось, притом довольно часто, пусть не в самих словах, но в интонациях.
– Ты представить не можешь, какова она бывает, – не сдавалась Мэрилин. – Впечатление, что все происходит против ее воли. Ей плохо, Дэвид. Она меня мучает, но и сама страдает. Просто сердце разрывается. Она будто хочет выразить что-то, но не знает других способов. А я… – Голос Мэрилин дрогнул. – Я не знаю, как ей помочь.
– Бывают дети послушные, а бывают капризные, – выдал Дэвид.
Его безразличие взбесило Мэрилин. Она отодвинулась:
– Просто ты не присутствовал при ее припадках.
Но Дэвид как раз присутствовал. Припадки участились, случались теперь по три-четыре раза на дню, в том числе и при Дэвиде. Тем более что Венди «выходных» не делала. Первый такой случай вызвал у Мэрилин чувство облегчения: наконец-то муж убедится, что она не преувеличивает. Только он ничего не понял – это было видно. Венди в тот день понадобился мелок, которым рисовала Вайолет. Она подняла крик и нарочно столкнула со стола стакан с соком. Дэвид возник в дверях, взял Венди под мышку и направился в детскую, приговаривая:
– Нет, юная леди, так не годится. Я этого не потерплю, юная леди.
Интонации Плохого Полицейского, с досадой отметила Мэрилин; нечасто Дэвид
