Наши лучшие дни - Клэр Ломбардо
Джона помнил день, когда обоих просто не стало. Помнил женщину с тугим узлом волос – как она сказала, что папа и мама на машине врезались в какой-то «виадук». Потом случилась Джонина первая патронатная семья – ему пришлось жить в городишке, который пропах навозом. Засыпая, Джона слушал треск цикад и думал: а папа с мамой тоже их слышат? Далее патронатные семьи сменяли одна другую. В них ругались, порой пинали своих собак, порой забывали, что пора обедать. А два года назад очередной патронатный отец отвел Джону в Лэтроп-хаус, где его поселили в «Смежной комнате» с четырьмя другими мальчиками.
– Я тебя обыскалась. – Венди, разомлевшая от вина, возникла в патио. Улыбнулась и уточнила: – Ты в порядке вообще?
Джона кивнул. В квартире у Венди никакие цикады не стрекочут. Только автомобили далеко внизу проносятся – шух-шух, да зловещий ветер дует с озера. Зато, если войти в комнату и закрыть за собой раздвижные двери, все внешние звуки останутся за ними. Герметичность водонепроницаемого мешка. В доме будут только звуки внутренние – производимые тетей Венди. А это либо фальшивое напевание композиций Мерайи Кэри, либо уже упомянутые стоны из спальни – мысль о них Джона усиленно гонит прочь.
– Слушайте, Венди, а вы знаете, кто мой отец?
Венди даже вином поперхнулась:
– Предупреждать надо.
Правда, сразу посерьезнела.
– Вопрос провокационный, Джона. – Венди прикурила сигарету, откинула голову, выдохнула дым. – Ну да, я знаю, кто он. Однажды Вайолет привезла его на День благодарения номер два. Больше, кажется, мы не пересекались. Вайолет встречалась с ним пару лет, в колледже.
Джона не сводил с нее глаз – ждал.
– Видишь ли, не мне эту информацию выкладывать.
– Но ведь нашли меня именно вы? – Джона случайно подслушал разговор Ханны и Венди. – Выходит, рассказать Вайолет про меня – то же самое, что рассказать мне про моего отца, разве нет?
– Вайолет я про тебя не рассказывала, Вайолет о тебе знала и без меня. На минуточку, она замешана в твоем появлении на свет.
– Вы же понимаете, о чем я.
Венди отхлебнула еще вина:
– Понимаю. И ты в своем праве. Только давай не будем пороть горячку, договорились? Не хочу, чтобы ты себе информационный обвал устроил – по крайней мере, пока не познакомишься с Грейси.
– Вы хотя бы расскажите о нем, а?
Венди задумалась – вроде и правда решила рассказать.
– Если честно, он как-то не врезался мне в память. Неплохой парень, но какой-то… пресный, что ли. Впрочем, у Вайолет других и не бывало. Все как один нормальные до воя. Он на биофаке учился. Ты силен в естественных науках, Джона?
Он отрицательно покачал головой.
– Ну, может, проявятся еще способности – попозже. Может, станешь выдающимся врачом. Теперь внешность. Мне помнится бледный, неуклюжий субъект в рубашке навыпуск и с короткими рукавами. И все, Джона. Больше никаких подробностей, к сожалению. – Венди вздохнула. – Знаешь, моего мужа воспитывала мачеха. Его мама умерла родами, отец женился через год, прежде чем Майлз успел осознать свое сиротство. До подросткового возраста он и не подозревал, что растет с мачехой.
– Паршиво.
– Да, хорошего мало. Но я это к чему? К тому, что генетика – это еще не все.
Разговор Джоне надоел. Он-то надеялся, Венди про отца в курсе.
– А что это за День благодарения номер два?
Венди рассмеялась:
– Тебя, Джона, ждет еще уйма сюрпризов.
1977–1978
Каждый раз, входя в новую свою кухню, Мэрилин боролась с импульсом немедленно оттуда выйти. Причиной была цветовая гамма: тошнотворно-оливковые шкафчики, линолеум оттенка несвежей горчицы. По утрам Мэрилин, прищурившись, смотрела строго на кофейник, затем несла его в гостиную, оформленную в бежевых тонах. Гостиная ей тоже не нравилась, но там, по крайней мере, Мэрилин могла продержаться, особенно с чашкой кофе и газетой. Главное, говорила она себе, не зацикливаться. Не такое оно уродливое, их с Дэвидом первое жилище, снаружи так вообще игрушечка. Темно-зеленый коттеджик, и по фасаду высажены кусты с желтыми цветами – форзиции, кажется? На почтовом ящике, на калитке, написано: «Супруги Соренсон», вследствие чего даже вынимание телефонных счетов стало маленьким интимным праздником, вроде романтического ужина.
Словом, Мэрилин изо всех сил искала плюсы. Переезд оказался небезболезненным – вместо того чтобы сразу сорваться вместе с Дэвидом, Мэрилин еще несколько месяцев торчала в Чикаго, морально готовила отца к разлуке. Дэвид тем временем обустраивал для них дом на айовской Дейвенпорт-стрит. После пересечения границы штата Иллинойс все университетские баллы Мэрилин уже не считались, и теперь, в Айове, ей пришлось записаться на отупляющие какие-то курсы в муниципальном колледже[28] и посещать их, пока не начнется очередной семестр в местном университете. Зима нагрянула непривычно рано, принесла нечто вроде анабиоза: неделя за неделей размазывала бледную немочь по каждой грани их с Дэвидом существования. Из щелястых рам тянуло холодом, тучи цвета шифера застили солнце. Вот и попробуй в таких условиях сохрани на подъеме моральный дух. Впрочем, к марту снег почти растаял, а небо начало очищаться от зимней серости. Ничего, Мэрилин примут в университет, уже летом она возобновит учебу. Пока ей надо дом обустроить, а то такое ощущение, будто в нем пара подростков обосновалась. И Мэрилин развешивала по стенам объекты искусства из комиссионок – все в стиле фанк[29] – и сама шила занавески для столовой с большущими окнами. Создание уюта оказалось делом неожиданно трудным. В свое время Мэрилин ошибочно полагала, что у мамы вкус врожденный. Ничего подобного, вкус надо развивать – это она теперь поняла. И за порядком следить постоянно. Потому что вещи в комоде склонны устраивать кавардак, а пыль способна скопиться – и копится – на любой поверхности буквально за одну ночь.
Не совсем так представляла себе Мэрилин замужнюю жизнь. Ей казалось, они с Дэвидом из постели вылезать не будут, разве только для перекусов или вечерних посиделок на террасе, предполагающих свежий деревенский воздух и подкармливание окрестных кошек. Но Дэвид, занятый курсовой работой – что-то там по эмбриологии и неврологии, – как правило, уходил, когда Мэрилин еще спала, а возвращался, когда она уже спала. Поначалу она пыталась его дожидаться. Но застарелая бессонница вкупе с вновь обретенной привычкой ополовинивать вечером бутылку вина делала свое дело – Мэрилин отключалась. Все ее достало в этой Айове, и больше всего сама Айова. Мэрилин практиковала длительные одинокие прогулки у реки, иногда заглядывала в больницу
