Наши лучшие дни - Клэр Ломбардо
Несколько недель Вайолет не находила в себе мужества признать само наличие проблемы. Была точно слепая от перманентной усталости. Рутина отупляла, опустошала изнутри. Вайолет плакала, кормя грудью и баюкая. Иногда под утро ей представлялось, как она душит ребенка, из-за которого и так уже бодрствовала всю ночь. Видения рассеивались, когда возвращался с работы Мэтт, когда они трое устраивались на диване – Вайолет и два самых дорогих для нее существа. По вечерам возникала иллюзия, будто скоро все наладится, уже начало налаживаться. А потом они ложились спать, и пробуждение было неизбежно – заодно с осознанием, что предстоят бесконечные часы наедине с Уоттом, которому постоянно что-то надо, который не может ждать, которого никуда не денешь в отличие от первенца. Уотт – постоянно, ежесекундно с ней, и это страшно, это – ее кошмар.
Словом, каждое утро слезы, мысли об удушении, дистанцирование от ребенка шли на новый круг. Правда, как-то вечером Мэтт сам уложил сына, а потом обнял Вайолет и сказал: «Милая, ты начинаешь меня беспокоить». Но тогда Вайолет смалодушничала и прикинулась оскорбленной. Она упорствовала еще некоторое время, пока однажды, перепеленывая Уотта, не уставилась на голенькое, совершенно беззащитное тельце и не произнесла в уме: «А ведь я сейчас могу сделать с ним все что угодно». Ее потрясла даже не мысль как таковая, ее потряс ледяной расчет. Опомнившись, Вайолет позвонила мужу на работу, и он примчался живо – и часу не прошло. Только много позже Вайолет осознала: Мэтт ворвался в дом уже с планом, его фразы о пошаговом выходе из кризиса и обращении за профессиональной помощью были продуманы заранее.
Диагноз сомнений не вызывал, озвучен был четко, назван нефатальным. Терапия сводилась к приему конфетно-ярких таблеток. Вайолет перевела Уотта на детские смеси. Привыкла, что муж с ней особенно предупредителен. Почти сроднилась с мутной полудремой, в которой теперь постоянно пребывала ее душа; никаких эксцессов, все в границах разумного, даром что сам разум резко сбавил обороты. Еле-еле что-то шевелилось в ее черепной коробке – будто бы по инерции, вот как двигатель не сразу глохнет, не в один миг. Склоняясь над сыном, Вайолет ощущала эти остаточные, тщетные рывки.
– Прости меня, – сказала она однажды вечером.
Они с Мэттом лежали в постели, скованные неловкостью. Забыли, как обниматься. Он зачем-то обхватил живот Вайолет, она делала усилия, чтобы не вывернуться. Ее очень смущали как избыточная плоть, так и подзабытая пустота что в душе, что в теле. На тот момент таблетки вызвали у Вайолет чувство ущербности, но не вселили надежд на ее преодоление. Снова управляя своими эмоциями, Вайолет была уже не хозяйка своему разуму.
– Тебе не за что извиняться, – возразил Мэтт, прикладываясь губами к ее виску.
– Я бы в жизни Уотту вреда не причинила.
– Конечно, милая. Я знаю.
– Я никогда не видела тебя таким напористым.
– Потому что ты изменилась до неузнаваемости. Я испугался.
– Я устала. Для меня это все – в смысле, ВСЕ – слишком.
– Понимаю. Новые ощущения, новые заботы, да еще в режиме без передышки, – конечно, ты переутомилась. Молодец, что позвонила мне.
Обыденность, с которой говорил Мэтт – будто у них в семье полный порядок, будто самое плохое уже позади и можно двигаться дальше не оглядываясь, – одновременно импонировала Вайолет и коробила ее. В самом деле, всему виной гормоны и лекарства, а психологический дисбаланс ничего общего не имеет с произошедшим ранее? Как бы не так.
– Со мной, Вайол, ты можешь поделиться абсолютно всем, – заверил Мэтт.
Но ей будто кто-то посторонний ладонь к губам прижал. Ничего она не рассказала, потому что Мэтт лукавил. В тот теплый будничный вечер между ними наметилась тонюсенькая трещинка. Вайолет винила только себя – и за эту трещинку, и за остальное – за то, чем поделилась и чем не поделилась с мужем. И с той среды она не пропускала прием таблеток. Подумаешь, долгосрочные последствия! Главное – Мэтта больше ТАК не пугать.
Глава тридцатая
Мэрилин первая это заметила – даже прежде, чем сам Дэвид. При виде Джоны он весь как-то сразу подобрался, расправил плечи. Изменения пошли снизу вверх, кульминацией стала улыбка – искренняя, выражающая чувство облегчения. Дэвид уже сто лет так не улыбался. Поначалу оба проявляли сдержанность. Когда Джона вместе с Венди шагнул на порог, Мэрилин бросилась обнимать его, долго не выпускала – и он не возражал, только самую чуточку напрягся. А Дэвиду он просто протянул руку и выдал: «Здрасьте». Дэвид ответил: «Глазам не верю», и только Мэрилин уловила ту особую интонацию, которая свидетельствует о наличии комка в горле, о близости слез. Далее дед и внук пожали друг другу руки. Вот такая вышла встреча.
Потом они ужинали вчетвером. Венди заказала в ресторане блюда средиземноморской кухни – одно другого шикарнее, притом все диетические, позволительные сердечникам (Венди строго следовала рекомендациям отцовского кардиолога). Джона в три укуса умял две питы с начинкой – будто несколько лет не ел.
– У нас, кажется, слон завелся, – сострила Мэрилин.
Муж, старший внук и старшая дочь – компания куда как разномастная – отвлеклись от тарелок, уставились на нее.
– Солнышко, – с нажимом произнес Дэвид.
– Ну мам! – воскликнула Венди.
– Простите, – смутился Джона и под проницательным взглядом Мэрилин (до чего он мил, этот загадочный мальчик со скорбными не по возрасту глазами!) продолжил: – Я виноват, я дел наворотил и подумал, всем будет лучше без меня…
– Мама, я присягнуть готова, что мы с Джоной обсудили и закрыли эту тему еще в машине. Вопрос исчерпан. Джона раскаивается. Ему стыдно. Он голоден. Насколько мне известно, эти три состояния и есть католическая Троица. Короче, ты
